Увидеть море

Зайцев Павел Александрович

– Эй, Пол, говорят, там у вас в Москве террористы захватили целый театр с людьми! — обращается ко мне Нестор, широкоплечий пуэрториканец с внешностью кинозвезды и пятью разводами за спиной. — А куда же смотрит мафия? Я слышал, что русская мафия — самая сильная.

– Хе-хе, кузен, — острый на язык, худощавый мулат Зак никакой Нестору не кузен, но здесь принято называть друг друга «кузен», «дог», «нигер», «бро», — … террористы — это та же армия с пушками и гранатами, а любая мафия знает, что граната — это болючая сучка!

Я управляю машиной. Это

значит, что кроме укладывания чашечек с «Уаппер-даппером» мне приходится обновлять стопки упаковочных коробок в штамповке и исправлять чужие промахи.

На крайнем углу конвейера застенчиво косячит алкоголик Джо. Несмотря на то, что в цеху минус десять, он постоянно прикладывается к литровому бумажному стаканчику с фантой. Кроме фанты в стаканчике плещется большая порция Джим Бима и поэтому чашечки с мороженным с его стороны уложены кривее, чем обычно.

Пятидесятилетний Джо вызывает у меня жалость, и обычно я сквозь пальцы смотрю на его халтуру. Однако сегодня другое дело. Температура разъедает изнутри с самого утра, и каждая клетка тела наполнена раздражением.

– Кто отстал, Джо? КТО ОТСТАЛ?!! — дурным голосом вскрикиваю я, тряся головой.

– КТО ОТСТАЛ?!! — встрепенувшись, визжит Нестор, подпрыгивая, как раненный бабуин. Левой рукой он начинает молотить по грохочущему стальному листу обшивки конвейерного корпуса, правую ногу закинул на конвейер. — Джо!!! КТО ОТСТАЛ?!!

– КТО! КТО! КТО! КТО! КТО! — вопит через секунду весь цех. Вверх летят картонные коробки и чашечки с мороженным. Кто-то свистит, сунув в рот два пальца, кто-то бегает вокруг конвейера, кто-то показывает задницу соседнему цеху. Так мы развлекаемся.

Шестнадцать часов в одной позе — верный способ сойти с ума, поэтому любой повод используется для того, чтобы подурачиться и хоть чуть-чуть стряхнуть с себя этот мучительный монотонный ритм — поворот, наклон, поднять, опустить, поставить, поправить.

За два месяца безработной праздности накопления нашей семьи ощутимо подтаяли. Мы собирали деньги третий год, но все ещё были слишком далеки от своей мечты — покупки московской квартиры — места, где мы, наконец, могли бы начать жить набело, завести детей, пустить корни.

Ощущение вечного отпуска у моря было обманчивым. Годы проходили, но в нашей жизни ничего не менялось. Вокруг все также зеленели пальмы, ярко светило солнце, и алел потрясающими закатами один из самых красивых уголков на земле. Мы всего этого уже не видели.

Так житель Милана годами пробегает мимо какого-нибудь средневекового собора на работу и с работы и не видит ни ажурных витражей, ни искусных барельефов, ни толпы разинувших от восхищения рот туристов. Даже самое яркое переживание, повторенное много раз, теряет силу и новизну.

Наш разум был полностью занят другим.

– Ты видел, как подскочили цены на квартиры в Москве, — с тревогой поворачивалась Светка от экрана компьютера. — Нужно срочно начать откладывать больше денег.

«Больше денег», — беспокойно шипел пластиковый чайник.

«Больше денег», — шелестели за окном пальмы,

царапая противомоскитную сетку.

Ночью из-под деревянного порога нашего аппартмента вылезла гигантская черная жаба-бык, которую я однажды, чуть не поднял на руки, приняв сослепу в темноте за хромую кошку. Застыв в свете луны, как индейский тотем, она повернула свою маленькую уродливую голову в сторону нашего окна.

«Больше денег», — прочитал я в её безумных глазах.

Светка устроилась на вторую работу в ещё один ресторан, а я отправился на завод. За каждый час переработки платили в полтора раза больше, и двойной оклад шёл по выходным. В сезон заказы на мороженное в несколько раз превышали производство, так что весь персонал работал в режиме «на износ». Однако люди не жаловались, так как деньги выходили неплохие.

На третий месяц безумного графика силы мороженщиков стали сдавать. Все чаще вспыхивали ссоры по мелочам и даже драки. Люди засыпали прямо у конвейерной ленты. Я два дня подряд пропускал обед — засыпал за столом и просыпал весь обеденный перерыв. Многие сдавались и уходили в отпуск по болезни. Старый недуг настиг и меня — активизировался хронический бронхит.

– Это лекарство снимает температуру моментально, — протянул мне коричневый бумажный мешочек с пилюлями молодой американский доктор. Все стены его кабинета были увешаны грамотами. — Новейшее средство — его пока даже нет в продаже.

Я сердечно поблагодарил заботливого эскулапа. Поработав неделю с повышенной температурой, я был измотан до крайности. Меня уже тошнило от аспирина, но жар не проходил.

Действие новейшего средства превзошло все ожидания.

Температура упала радикально. После того, как градусник зафиксировал цифру 35, я стал белее простыни и пафосно обездвижел на простынях. Три недели я боролся с болезнью, но продолжал работать. Американская медицина нанесла такой удар, после которого бороться дальше я не смог.

Пять дней я не мог встать с постели из-за смертельной слабости. На шестой, волоча ноги, как первая весенняя муха, вернулся на завод. На моё счастье сезон шёл на убыль и смены сократились до жалких двенадцати часов в день.

Полгода трудового безумия, распоясавшийся бронхит и новейшие достижения капиталистической фармацевтики иссушили меня до состояния причудливой экибаны. Однако не обошлось и без неожиданного приобретения — я бросил курить. В измученном болезнью организме просто щёлкнул какой-то тумблер, и я стал абсолютно равнодушен к никотину. Viva la Bronchitis!

Худой, изможденный и некурящий я несся по хайвею судьбы и поблескивал широкой улыбкой из-за стекол подержанного Форда. Любые жизненные испытания я встречал с юмором и оптимизмом. Единственное, что грозило доконать меня — это однообразие и серость.

Сезон спадал, и вновь появившееся свободное время тут же было конвертировано в творческую валюту. Окрыленный я написал несколько песен, и мы с Мишей аранжировали их для двух гитар и, вспомнив прошлое, залаюали небольшой концерт для тесной компании друзей.