Утросклон

Гей Сэмюэль

Монк представил, что будет, если он оставит Общество Совершенствования Человека, и ему стало не по себе. Ничего не будет, кроме прежних длинных и никчемных дней, которые предстоит прожить в одиночестве. "Не нужен никому. Никому не нужен", - твердил Монк навязчивую мысль, и ему сделалось по-настоящему страшно.

"Куда же идти?
– мучил его вопрос.
– К Фаляфану, с его внутренней свободой и безразличием ко всему и всем? К Гриму Вестену, чтобы размахивать дубиной в нелепой борьбе, заведомо обреченной на поражение? Или, быть может, тихо ждать конца, как Бильбо в своей плавучей келье?" Ни то, ни другое, ни третье Монк принять не мог. Он вспомнил счастливое

лицо Питерса, когда тот рассказывал о себе, и обнаружил еще один путь к счастью. "Может, в самом деле, - думал Монк, - надо жить так: любить человека, растить детей, зарабатывать деньги, беречь свой дом от всяческих невзгод, а все, что творится кругом, - побоку?" Но тут же Монк разрушил в своем воображении эту картину благополучия. Не для него такая жизнь.

Не сможет он спрятаться за серебряную скорлупку личного счастья, когда нет еще всеобщей гармонии среди людей, когда есть сильные и слабые, добрые и злые, богатые и бедные. Когда столько людей на земле живет и не знает, зачем они появились на свет. "Почему я не такой, как все?
– вопрошал в отчаянии Монк.
– Почему мне надо больше, чем другим? Откуда это? От Школы универсальных наук, которая дала знания? Нет. Питере учился вместе со мной, а ему живется намного проще. Что же это за болезнь такая - неуспокоенность? Где же я ее подхватил? Не в море же? Там легко дышится, там все просто".

И неожиданно Монк вспомнил один эпизод из своей жизни, который знал по рассказу отца. Он тогда только родился, и никак не могли решить, как назвать мальчика. И вдруг в их дом вошла усталая путница, нищая и оборванная. Ее вид перепугал всех, но она скавала только три слова и ушла. И больше ее никто никогда не видел. Она сказала: "Здесь родился Монк".

Чтобы не прогневить темные силы, мальчика так и назвали.

"Что же это было?
– думал сейчас Монк.
– Какой-то знак судьбы? Или проклятье колдуньи, которая вместе с именем наложила на меня тяжкое бремя раздумий?" Шагал по Ройстону человек в распахнутом пальто, сдвинутой набок шляпе, и никто не знал, что этот черноволосый юноша, заплутав в лабиринте противоречий, мог весь день ходить по городу, обойти весь земной шар, но так и не найти нужной двери, за которой его большое беспокойное сердце нашло бы отдохновение и покой.

Но нельзя страдание долго носить в себе, иначе немой тоской можно отравить душу. Выпустить наружу черную кровь хандры, поверить в лучшее, поймать надежду, просто успокоиться... Монк понимал, единственный человек, которому он нужен - Икинека. Она могла помочь ему. Своим молчанием, полным понимания и доброты, преданным взглядом, своей любовью...

Она, только она, нужна была сейчас Монку. Милая, милая Икинека... Как он мог, увлекшись своими идеями всеобщего добра во имя человека, оставаться таким холодным и равнодушным к близким, .живым людям.

Да какой толк в этом Обществе Совершенствования Человека, когда он сам не может никому помочь?

Монк нащупал в кармане деньги и зашел в мануфактурную лавку. Он купил много голубого шелка для Икинеки. Пусть она обвешает им свою комнату, пусть ее всегда будет окружать голубое шуршащее небо.

Пусть, пусть кому-то будет хорошо, когда ему плохо.

В конечном итоге это даже важно, чтобы с чьей-то болью родилась у кого-то радость. Монк обрадовался этой мысли. Да, да, лучшее средство от черной тоски - сделать кому-то добро. А лучше не кому-то, а близкому человеку. Монк внезапно остановился. "Но как же я приду к ней?
– задумался он.
– Ведь ей не нужно никаких подарков. Икинеке нужен я! Ах, как гадко. Что же это я, решил сделать добро самым дешевым способом -

с помощью денег? Конечно же, нет! Я сейчас приду к Икинеке, возьму ее теплые ладони, уроню в них лицо, и она все поймет, и не нужно будет слов. Она Поймет меня, и уже никогда больше не буду я огорчать мою милую Икинеку. Взявшись за руки, мы пойдем с нею по жизни, и отныне это будет наша жизнь, Одна на двоих. И я буду радоваться, как собачонка, что рядом со мною - она..."

Монк почти бежал, обхватив одной рукой рулон ткани, а другой придерживая бутылку в кармане. Влетел во двор Икинеки. Пусто. Распахнута дверь. В доме тишина. Какие-то тени. Но почему тени? Чиварис, тетушка Марталеза, Бильбо... Почему они молчат?

– Что случилось? Где Икинека?
– громко, запыхавшись от быстрой ходьбы, спросил Монк.
– Я принес ей голубой шелк...

Марталеза зарыдала на кровати. Хриплые, клокочущие звуки, будто ее душил приступ и она звала на помощь. Монк испугался.

– Ты опоздал, Монк, - через силу улыбнулся Чиварис.
– Нету ее больше. Нет Икинеки...

Марталеза бессильно хрипела на кровати, тискала руками подушку. Бильбо поднес ей успокоительных капель.

– Вот была на свете Икинека - и все, и нет ее...сухими глазами Чиварис смотрел на Монка, но не видел его.
– Топала ножками, говорила первые слова... Помогала мне... страдала... Она любила тебя, Монк. Сильно любила... Вот и все, кончился мой день...

Чиварис закашлялся и отвернулся.

Монк куда-то сел и уткнулся лицом в холодный голубой шелк. Из бутылки в кармане на пол потекла тоненькая струйка. И был слышен сейчас только этот звук. В лужице вина на полу островками торчали сладости, предназначенные Икинеке. Монк беззвучно плакал, и перед его глазами было померкшее голубое небо.

– Идем, - тронул его Бильбо за плечо.

Монк поднялся на ватных ногах и пошел как во сне за стариком. И тут он догадался, куда .ведет его Бильбо. Ужас перекосил его лицо: Монк только сейчас осознал, какую тяжкую утрату уготовила ему жизнь. Вместе с Икинекой умерла его любовь, которую он, сам того не зная, носил все эти годы, стали ненужными все слова, какие он приготовился сказать Икинеке. "Вот теперь я пснастоящему одинок, - подумал Монк.
– Теперь мы с ней две половинки, две части одного целого, разделенные границей смерти".

И Монк остро почувствовал, что вместе с Икинекой умер он сам. Так бывает, и это мучительно - жить среди живых людей, будучи мертвым...

В комнате Икинеки было сумрачно от черного крепа на зеркале и на лампе. Монк боялся подойти к гробу, где среди цветов и белых кружев спала вечным сном Икинека. Сейчас она была необыкновенно красивой.

Монк сделал неловкий шаг и припал к холодным губам Икинеки. Ему показалось, что он уловил слабое ее дыхание, что вот сейчас она улыбнется в своем таком белом платочке и скажет: "Монк... ты все-таки пришел..." Он долго смотрел на ее лицо, где застыла счастливая улыбка, будто там, в другом мире, где она сейчао пребывала, нашла она то, чего не было у нее на земле...

На следующий день Икинеку похоронили. Фалифан постарался, как мог. На могилу Икинеки он привез большой красно-фиолетовый камень, на котором было высечено имя Икинеки. У его подножия положили венок из живых цветов, а на шероховатой поверхности каменной глыбы навечно застыла маленькая позолоченная ящерица. Легкая, изящная, она жадно вслушивалась в мир. Монк не отрываясь смотрел на эту беззащитную ящерицу и думал о том, что это он погубил Икинеку. "Случай непонятный", - сказал доктор, устанавливая причину смерти." Уже ушли Марталеза, Чиварис, Побито, Бильбо, Грим Вестей. День кончался.