Утренний чтец

Дидьелоран Жан-Поль

– Да, Жизель? – спросила Моника.

– Можно мне сходить в туалет?

– Конечно, Жизель.

С полдюжины бабушек вспорхнули с места под перестук палок и скрежет отодвигаемых стульев. Вся компания засеменила, покатилась, заковыляла в направлении туалетной комнаты. Моника знаком показала, что время не ждет, пора читать дальше. Он вытащил наугад новую живую шкурку из стопки, лежащей у ног:

Уже добрых десять минут голос Ивонны Пеншар лился в уши священника. Ажурная решетка, за которой сидел отец Дешоссуа, с трудом фильтровала поток еле слышного шепота, густыми клубами слов врывающийся в исповедальню. Плаксивый тон доброй женщины готов был пролиться струями раскаяния. Время от времени кюре бормотал тихое ободряющее “да-да”. Он уже не первый десяток лет выслушивал исповеди и в совершенстве овладел искусством, не прерывая, поддерживать их рассказ. Расчетливо раздувать уголья, растравлять сознание греха, помогая родиться покаянию. Не преграждать им путь намеком на прощение. Нет, смотреть, как они идут до конца, а потом падают под бременем угрызений совести. Исповедь шла бойко, но Ивонне Пеншар оставалось еще добрых пять минут облегчать душу. Прислонившись к перегородке,

священник прикрыл рукой очередной зевок; его желудок возмущенно урчал. Старый кюре был голоден. С первых лет служения он сохранил привычку скудно ужинать накануне дней исповеди. Нередко ограничивался салатом и каким-нибудь фруктом. Не нагружаться сверх необходимого, оставить место для всего прочего. Бремя грехов – не пустое умозрение. О нет! Два часа покаянных бдений способны напитать и насытить тело не хуже причастия. Сливной сифон – вот во что он превращался, оказавшись вместе с Богом в этой тесной загородке. Всего лишь в один из тех больших сифонов, что собирают на своем металлическом дне всю грязь земли, ни больше и ни меньше. Люди вставали на колени и вываливали ему под нос свои мелкие грязные душонки точно так же, как сунули бы под кран заляпанные башмаки. Отпущение грехов – и все в порядке. Домой они возвращались чистые, легкой походкой. А он поначалу выходил из церкви, еле передвигая ноги, и голова его была забита проникшим в уши тошнотворным шлаком. Но теперь, поизносившись с годами, он исповедовал без радости и тем более без печали, довольствуясь полусонным оцепенением, в которое неизменно погружала его уютная атмосфера исповедальни.

Белан сразу вытащил следующий листок: стоит ему замешкаться, как на него неизбежно обрушится ливень вопросов. Часы над двустворчатой дверью показывали уже четверть двенадцатого.

Девушка с обочины сказала, что ее зовут Джина. Джон тщетно пытался заглянуть ей в глаза, скрытые за большими солнечными очками. Она снова…

– Месье Крамоль, по-моему, мадам Линьон хочет вас о чем-то попросить, – перебила его Моника.

Упомянутая старушка, высокая и сухопарая, сидела рядом с Моникой, прямо и неподвижно, как правосудие. Скульптура Джакометти во плоти, подумал Белан.

– Без проблем, я вас слушаю.

– Давайте, Югетта, – подбодрила ее Делакот number one.

– Видите ли, месье, я больше сорока лет работала в школе и всегда обожала чтение вслух. Я бы с удовольствием прочла одну страничку.

– Конечно, пожалуйста! Да, Югетта? Давайте, садитесь в кресло.

Два когтя, служившие старухе руками, выхватили листок из его пальцев, и она уселась в кресло. Очки в металлической оправе, аккуратно уместившиеся у нее на носу, придавали ей вид старой училки на пенсии; все верно, заключил Белан, она ведь училка и есть. В классе немедленно воцарилась тишина. Голос ее звучал на удивление ясно, только слегка дрожал, явно от волнения:

Девушка с обочины сказала, что ее зовут Джина. Джон тщетно пытался заглянуть ей в глаза, скрытые за большими солнечными очками. Она снова, в который уже раз с тех пор, как села в кабину, закинула ногу на ногу; красивые ноги Джины казались бесконечными. Шелковистый шорох нейлоновых чулок звучал для Джона настоящей пыткой.

Белан подпрыгнул. От последней фразы, произнесенной Югеттой Линьон, его прошиб холодный пот. Он понял, что назревает небольшая проблема. За все время, что он собирал живые шкурки в брюхе Твари, он ни разу не озаботился их предварительным просмотром – предпочитал читать текст, не зная заранее его содержания. И за все эти годы ему ни разу не попадался отрывок того сорта, какой сейчас выдавала Югетта, невинная Югетта, всячески старавшаяся найти верную интонацию, но, казалось, вовсе не подозревавшая, куда ее уносит. Как, впрочем, и все почтенное собрание, глядевшее ей в рот.

Он изо всех сил смотрел прямо перед собой, на дорогу. Девушка спросила у него огоньку. Не в его обычае было позволять курить в своей тачке, но, к собственному удивлению, он протянул ей зажигалку. Джина обеими руками ухватилась за его запястье и поднесла язычок пламени к “Честерфилду”, зажатому в губах – в пухлых губах, щедро покрытых блеском. Повернулась к пепельнице, задев левой грудью накачанный бицепс Джона, и он вздрогнул от прикосновения упоительно крепкой плоти.

Черт, этого он и боялся. Если срочно не вмешаться, они всем скопом попадут в аварию. Пора тормозить, пока Джон и Джина не оказались вовсе нагишом на сиденье грузовика и не начали теребить друг другу слизистые. Судя по скорости, с какой разворачивались события, это, скорее всего, произойдет до конца страницы!

– Югетта, по-моему, будет лу…

– Тсс!

Дружное “тсс”, разом выдохнутое всеми затаившими дыхание слушателями, дало понять Белану, что любое вмешательство с его стороны сейчас более чем неуместно. Он пощелкал пальцами, пытаясь привлечь внимание Моники, но та была совершенно заворожена рассказом. Сестрица ее, прислонившись к стене и закрыв глаза, во все уши внимала ясному, уже почти не дрожащему голосу Югетты, которая двигалась вперед, ни на йоту не отклоняясь от курса.

Могучее желание поднималось в дальнобойщике, и вскоре он почувствовал, что обтягивающие джинсы ему тесноваты. Эта женщина была сущий дьявол, вожделенный дьявол; каждый раз, выпуская к потолку сигаретный дым, она запрокидывала голову и выгибала спину, выставив грудь. Сняла очки, открыв ярко-синие глаза. Потом, повернувшись к Джону и приняв томную позу, откинулась к дверце и слегка раздвинула ноги. Не в силах больше сдерживаться, тот, подняв тучу пыли, остановил свой грузовик на обочине трассы № 66 и набросился на женщину. Она отдалась ему без всякого сопротивления. Срывая с нее кружевные трусы, он упивался ее губами, открывшимися ему навстречу. Джина опытной рукой залезла к нему в брюки, нащупывая эрегирующий член.

Настойчивый гудок клаксона вернул маленькое общество к реальности. Такси, мигая аварийными огнями, приплясывало от нетерпения посреди гравийной аллеи. Несколько пансионерок подошли к Белану горячо поблагодарить его за визит и выразить сожаление,

что он оказался столь кратким. На щеках у них горел румянец, глаза сияли. Чтение Югетты явно вдохнуло в “Глицинии” немного жизни. Одна славная дама, уже повязав на шею салфетку перед ланчем, просила кого-нибудь объяснить, что такое “эрегирующий”. Белан удалился – разумеется, пообещав вернуться в следующую субботу. Давно он не чувствовал себя таким живым.

15

Флешка появилась в жизни Белана Гормоля совершенно случайно. Он мог ее не заметить, мог просто пройти мимо. С таким же успехом она могла попасть в другие руки, и ее судьба была бы иной. Во всяком случае, в то прохладное мартовское утро она выпала Белану под ноги, когда он откидывал сиденье. Маленькая пластиковая штучка, чуть побольше костяшки домино, подпрыгнула на полу вагона и замерла у его ботинка. Сперва он было принял ее за зажигалку, но потом понял, что это USB-накопитель, безобидная флешка гранатового цвета. Он подобрал ее, повертел в руках и, не зная, что с ней делать, сунул в карман куртки. На сей раз он читал живые шкурки совершенно машинально; его ум был целиком поглощен сгустком памяти, покоящимся в глубине кармана. Он едва слышал вопли Ковальски, почти не обращал внимания на ухмылки Брюннера. Даже тирады Ивона в обеденный перерыв не могли отвлечь его. А вечером, вернувшись домой, он, вопреки обыкновению, не покормил первым делом Руже де Лиля, а кинулся к ноутбуку, вставил в него флешку и двойным кликом открыл ее.

* * *

Белан с досадой глядел на 19-дюймовый дисплей. Флешка открывалась в пустоту. Единственная папка, затерявшаяся на необъятном светящемся экране, носила маловразумительное имя “Новая папка” и не обещала сколько-нибудь захватывающих перспектив. Коротким нажатием указательного пальца на кнопку мыши он отворил дверь в неведомое. Их было семьдесят два – семьдесят два текстовых файла, без названия, только пронумерованные. Сгорая от любопытства, Белан навел курсор на первый из них и нервно кликнул.

1. doc

Раз в году, в день весеннего равноденствия, я их пересчитываю. Просто так, для проверки, убедиться, что ничего никогда не меняется. В этот особенный момент года, когда ночь и день делят время поровну, я считаю их с угнездившейся в голове нелепой мыслью, что, быть может, да, однажды число плиток, устилающих от пола до потолка подведомственное мне помещение, вдруг возьмет и изменится. Такой же бессмысленный идиотизм, как верить в прекрасного принца, но во мне живет частичка маленькой девочки и умирать не хочет, а хочет раз в году поверить в чудо. Я их все наизусть знаю, мои плитки. Несмотря на ежедневные атаки губки и моющих средств, многие по-прежнему блестят, как в первый день, и сумели сохранить матовую, молочного оттенка глазурь, которой покрыта их керамика. Честно говоря, эти меня не интересуют. Их слишком много, они банальны и непривлекательны в своем совершенстве. Нет, мне милее увечные, треснутые, пожелтелые, выщербленные – те, что покалечены временем и придают этому месту не только легкий налет старины, который я в конце концов полюбила, но и толику несовершенства, которое меня, как ни странно, обнадеживает. “Войны познаются по разбитым мордам, Жюли, а не по фото генералов в тесных парадных мундирах, накрахмаленных да отутюженных”, – сказала мне однажды тетушка, когда мы с ней в четыре руки натирали замшей плитку, возвращая ей былой блеск. Иногда мне кажется, что тетушкино здравомыслие надо преподавать в университете. Мои здешние разбитые морды говорят о том, что бессмертия не существует, ни здесь, ни где бы то ни было. У меня, конечно, есть любимчики в этом мирке старых плиток: например, та, что вверху слева над третьей раковиной, на ней протерлась красивая пятиконечная звезда, или та, что на северной стене, с нее совсем сошла глазурь, и ее тусклый вид так странно контрастирует с сияющей чистотой соседок.

В общем, сегодня утром, в первые часы весны, я обошла свои кафельные владения с ручкой и блокнотом в руках. Великий ежегодный пересчет плиток. Перемещения мои следуют строгой картезианской логике с ее переходом от легкого к трудному, от самого наглядного к самому недоступному. Поэтому инвентаризация всегда начинается с двух больших стен по обеим сторонам лестницы, ведущей в мои владения. За ними – северная стена и западная: в углу между ними стоит столик, заменяющий мне письменный стол. Не забыть по дороге открыть дверцы кладовки, сосчитать плитки, украшающие ее внутреннюю стенку, плитки, с утра до вечера погруженные в темноту среди швабр, ведер, бутылок с моющими средствами и половых тряпок. Время от времени я делаю паузу в подсчете и записываю в блокнот на пружинке промежуточный итог. Плечом приоткрываю широкую створку двери, ведущей в женское отделение. Обвожу напряженным взглядом периметр зеркал, поверхность между раковинами и под ними, вокруг слива. Осматриваю одну за другой все восемь кабинок, шарю глазами по всем темным уголкам, стараясь не пропустить утопающие в сумраке плитки, потом выхожу и проделываю то же самое на мужской половине, как две капли похожей на женскую, если не считать шести писсуаров, украшающих дальнюю стену.

Сев за стол, я взяла из ящика электронный калькулятор и дрожащими руками ввела записанныев блокноте цифры. Как и каждый год, поднося палец к кнопке со знаком равенства, чтобы подсчитать окончательную сумму, я почувствовала, как сильно забилось сердце. И конечно, как и каждый год, на экране вспыхнула все та же безнадежная цифра. 14 717. Я всегда мечтала, чтобы число оказалось более теплым, более округлым, более приятным. С несколькими пузатыми нулями или с упитанными восьмерками, шестерками, девятками. Для полного счастья мне бы хватило красавицы-тройки, щедрой, как грудь кормилицы. 14 717: все цифры костлявые, и все число такое. Лезет вам в глаза своей ничем не прикрытой худобой, раздражает сетчатку острыми углами. Как его ни запиши, все равно превратится на бумаге в вереницу ломаных линий. Было бы хоть на одну плитку больше или меньше, и это противное число окрасилось бы намеком на аппетитную округлость. Я со вздохом убрала калькулятор в чехол. 14 717. Опять придется все следующие двенадцать месяцев терпеть это неуклюжее число.