Утонченный мертвец (Exquisite Corpse)
Шрифт:
– Я, наверное, уже не смогу приходить так же часто. Мама с папой уже обижаются, что меня не бывает дома по выходным, и еще… я как раз собиралась тебе сказать… мне дали роль в «Вихре» Ноэля Коуэрда. Это будет постановка любительского драмтеатра Патни и Барнса, и я буду играть Бантн Мейнуоринг, невесту Ники, который наркоман. Это лучшая роль из всех, которые мне предлагали. И репетиции как раз по субботам и воскресеньям. – У нее был виноватый вид. – Премьера в конце января. Если хочешь, приходи посмотреть.
Я был зол и не скрывал своей злости. А как же я?! Неужели я ей безразличен?!
Кэролайн тоже взбесилась.
– Мне очень жаль, дорогой.
(Я ни разу не слышал, чтобы «дорогой» произносили с такой яростной неприязнью.)
– Мне очень жаль, но ты совершенно не знаешь жизни. Тебе еще многому нужно учиться. Так не бывает, чтобы всегда было только по-твоему. Быть может, теперь ты чему-то научишься – если захочешь.
Я застыл, пораженный, и даже слегка растерялся. Неужели она, эта девочка, будет учить меня жизни?! Она убрала с лица прядь волос и продолжила:
– Вы в своем «Серапионовом братстве» рассуждаете о сюрреалистической революции и о своих фантастических деяниях, которые вы обязательно совершите… в необозримом будущем… но как это связано с реальной жизнью? Вам нужно понять, кто вы на самом деле, и вот тогда у вас что-то получится. Сколько ты еще будешь писать свои непонятные, бессмысленные картины? И какая от них польза миру?
Она встала, чтобы уйти, но все-таки остановилась, уже на пороге.
Меня поразило спокойствие в ее взгляде.
– Я сказала все, что хотела. На твоем месте я бы в ответ промолчала, чтобы не сказать что-то такое, о чем я потом пожалею.
Она послала мне воздушный поцелуй и вышла за дверь.
Поскольку Оливер давно перестал заходить ко мне на Кьюбе-стрит, я пошел к нему сам. Когда я пришел, он сидел за столом и смотрел на разложенные на нем карты. Я уже видел такую колоду у Галы Дали, это были гадальные карты Таро. Оливер с трудом оторвал затуманенный взгляд от фигуры из десяти карт.
– Добрый вечер, Каспар. – Он умолк на мгновение и вдруг произнес властным тоном, не терпящим никаких возражений: -Иди сюда, посмотри на расклад. Мне выпало четыре старших аркана. Дурак, или Шут, или Безумец, его называют по-разному, Маг, Звезда и Повешенный. Одна карта – особенная. Скажешь, какая? Сразу не отвечай, присмотрись повнимательнее, подумай.
Я внимательно изучил карты, но не увидел ничего особенного.
Оливер взял в руки Звезду. На карте была нарисована звезда, а под ней – обнаженная женщина, опустившаяся на колени и льющая воду из двух сосудов: из одного – на землю, из другого – в ручей.
– Это семнадцатый аркан. Он символизирует надежду, путеводный свет. Вдохновение свыше. Предрешенное будущее.
Определенность. Способность выйти за пределы обыденного и совершить невозможное. Это моя карта. Она выпала мне. Ты уже понял, Каспар? «Звезда» по латыни – «Стелла».
Я обреченно вздохнул. Честно сказать, я надеялся, что его бред со Стеллой благополучно забыт. Но, увы!
– И что тебе предсказали карты?
– Предсказали?
Мне показалось, что в этом действительно что-то есть, и я уже собрался сесть на красный диван у окна и обсудить новый метод Оливера более подробно, как вдруг Оливер закричал:
– Нет, туда не садись! Даже не прикасайся к нему! Он только для Стеллы. Здесь мы с ней занимаемся любовью. Вот, садись на мой стул. А я постою.
Потом он успокоился и извинился. Сказал, что в последнее время на него столько всего навалилось, и поэтому он часто срывается. Это все из-за нервов. Норман, владелец клуба «Дохлая крыса», выражает настойчивое пожелание, чтобы Оливер дополнил свой номер чечеткой.
– Я, конечно, могу станцевать чечетку. Я все могу, если нужно. Но это так… унизительно.
Впрочем, Оливер не стал углубляться в свои проблемы и спросил, что меня привело в его скромный приют.
Я не сразу заговорил о том, что меня беспокоило. Сначала я рассказал Оливеру о нашей с Кэролайн поездке в Париж, рассказал почти все, умолчав лишь о наших ночах на квартире у Хорхе и о ее тайном походе в музей Гревен. Когда я принялся пересказывать то, что Бретон с Элюаром говорили о гражданской войне в Испании, о нависшей над миром угрозе фашизма и долге художника, лицо Оливера поскучнело. Поэтому я неохотно завел разговор о том, о чем мне действительно хотелось и в то же время совсем не хотелось поговорить.
– Кэролайн сегодня была у меня.
– Это же хорошо, – проговорил Оливер с непроницаемым видом.
– Да, но она сказала, что мы теперь будем видеться не так часто, и еще она отчитала меня и попыталась учить меня жить. Сказала, что мы все позеры, и все, что мы делаем… мы, в смысле, сюрреалисты… это бессмысленно и никому не нужно. И еще она, кажется, намекнула, что я боюсь быть собой.
Оливер пожал плечами, но я продолжил:
– Нет, послушай, пожалуйста. Знаешь, что самое странное? Когда она все это говорила, у меня было стойкое ощущение, что она меня презирает, но именно в эти мгновения я хотел ее больше, чем когда бы то ни было.
И тут Оливер взорвался:
– Вот, Каспар! Я тебя предупреждал, что она не для тебя. Нашел, за кем увиваться. Неужели ты не понимаешь, каким ты себя выставляешь придурком?! Над тобой все смеются – нет, я не смеюсь, но остальные смеются. Брось эту дуру. Давно пора. С самого первого дня. Она – не твой тип.
– Я поэтому ее и люблю. Потому что она не мой тип, и мы с ней очень разные. Мне хочется, чтобы меня полюбила такая женщина, которая никогда не полюбит такого, как я.
– Ну, что же, – сказал Оливер. – Если хочешь страдать, то страдай. Для художника это полезно.