Утешитель

Адамацкий Игорь

– Ресторан, баня, все не русские слова… Это что, надо бриться и вымыть уши?

– Да, шеф любит, чтобы за его столом сидели чистые, умытые, причесанные и со вкусом одетые гоминоиды.

– Я пас. У меня, возможно, есть вкус, но нет одежды. Мое нищенство анонимно, как братская могила. И за столом я скучный. Иди одна.

– Нет. Мне приказано привести тебя любой ценой. Убедить. Уговорить. Обольстить, если получится. Вплоть до применения насилия.

– Мой принцип, – гордо сказал К. М., – ne pas se laisser persuader. [3]

3

Не

поддаваться уговорам (фр.).

– Peau de balle! [4] Ну пожалуйста, если ты хоть каплю меня любишь.

– Ни капли тебя не люблю, – рассмеялся К. М. – Но дело не в этом. Боюсь, что и там скучно. Все люди скучны, особенно в банях и ресторанах.

– Это я скучная?

– Ты нет. А шеф?

– Чудик. Шеф – один из неразгаданнейших людей времени.

– Ерунда. Самый интересный человек – моя соседка.

– Знаю. Шеф сказал, чтоб мы и П. П. привели с собой.

– Что-о? – опешил К. М. – Так вы все, сумасшедшие, знаете друг друга? Ладно. Если П. П. согласится…

4

Черта с два! (фр.).

– Умница, чудик, здраво рассуждаешь. Пойдем к старухе.

Они вышли в темный длинный коридор, едва различимый в слабом рассеянном свете из далекой кухни, и постучали в дверь.

П. П. читала журнал «Наука и жизнь» и тихо смеялась.

Она сняла с носа железные очки и из-подо лба зорко оглядела Марину, перевела взгляд на К. М.

– Это ваша пассия, голубчик?

– Всего лишь коллега по утешительству, – улыбнулся К. М.

– О! – удивилась П. П. – И много в вашем замечательном коллективе таких выразительных женщин? Тогда ломаного гроша не дам за вашу нравственность.

– Всю мою нравственность, до последней щепки, я отдал своим бывшим женам, – улыбнулся К. М., – а сейчас мы пришли пригласить вас скоротать вечерок в ресторане.

– В кабаке, – поправила П. П. – Ресторанов не строят, а прежние разрушены большевиками. Есть столовые, закусочные, блинные, забегаловки, как их там еще именуют у вас? Тошниловки, вот. И вы приглашаете меня, старуху, в кабак?

– В ресторан, – сказала Марина, – в последний хороший ресторан. Там чисто, светло, играет тихая музыка.

П. П. склонила голову, посмотрела одним глазом, как курица.

– Садитесь, – указала она величественным жестом, – и вы садитесь, голубчик. Вот так… А теперь скажите, милочка, вы хоть раз в жизни бывали в настоящем ресторане? Молчите, не возражайте. Я отвечу: нет, вы не знаете, что такое настоящий ресторан. Помню, до Февральской революции на Владимирском…

– Очень хорошо, – прервала ее Марина, боясь, что П. П. нырнет в воспоминания и выловить ее оттуда удастся не скоро. – Вот и пойдемте с нами, и у вас будет случай убедиться, что один настоящий ресторан все-таки сохранился, как памятник. И вообще

в жизни все как прежде, и никаким большевикам этого не переделать.

П. П. склонила голову в другую сторону и посмотрела на К. М.

– Вы тоже полагаете, что я должна идти с вами?

– Непременно, – убежденно ответил он.

– Пусть станет по-вашему, – решила П. П. – Я пойду, если вы разрешите мне надеть голубое платье и шляпу с плюмажем. И непременно надо взять извозчика. Вы можете найти «ваньку» в этом городе?

– Двух «ванек», – обрадовалась Марина, – и расплачиваться с ними будем керенками.

– Спасибо, милочка, вы меня премного обяжете. – П. П. улыбалась издевательски. – И шампанское будет? Конечно, что же это я? Какое теперь шампанское? Так, моча разбавленная. А пирожные? Господи, хоть еще немного вдохну я запаха былых веселий…

– Благодарю вас. – Марина отступала к двери, боясь, что П. П. передумает. – В шесть вечера я зайду за вами и помогу собраться. Обещаю, вы будете иметь успех.

И она имела успех.

Первый, кого она поразила, был швейцар, по одежде похожий на швейцарца. Он с такой испуганной скоростью дернул дверь, что будто она сама, тяжелая, дубовая, ометаленная в углах, распахнулась, как от дуновения ветра. П. П. прошла сквозь каких-то людей в вестибюле, бросила на руки гардеробщику легкую накидку и вступила в зал.

Марина и К. М., наслаждаясь эффектом, плыли следом за П. П., как щепки за шхуной, вплывающей в охваченный солнцем порт. Волосы П. П. были уложены непостижимым образом, так что из-под шляпы их выглядывало раз в сто больше, чем было на самой голове. Длинное платье настоящего голубого шелка струилось и переливалось, как юное пламя. Сухие руки были обтянуты кружевными перчатками до локтя. В левой руке – тонкий резной костяной веер. Даже с бюстом П. П. что-то сделалось, высокая грудь вздымалась волнением. Взоры присутствующих тотчас обратились на эту фигуру, будто сошедшую с иллюстраций Ф. Морковкина к романам И. Тургенева.

А навстречу, расправляя плечи, пружиня походку, шел и улыбался крепким лицом Начтов, гостеприимный и щедрый, как новоиспеченный губернатор. Он подошел как раз в тот момент, когда П. П. подала ему руку.

– Мадам, – сказал Начтов по-русски, прикасаясь губами к перчатке, – я счастлив, что вы приняли мое приглашение на скромный балдеж…

– Льстец и шалун. – П. П. слегка ударила шефа веером по плечу. – Если будет скучно, я превращу вас в крысу. Скажите спасибо Мариночке, это она соорудила мне бюстик.

– Спасибо, Марина, – подмигнул Начтов, – считай, что тринадцатая получка тринадцатого месяца у тебя в кармане. Прошу к столу, – и шеф, поддерживая под локоть П. П., повел ее к закрытому тяжелыми шторами окну, где в стороне от остальных был воздвигнут накрытый стол. Как только они уселись, оркестр заиграл «Я вас любил последний раз лет пятьдесят тому назад…».

– Вы чародей, – мило улыбнулась П. П. – Откуда узнали, что это мой любимый романс?

– Я знаю вас по вашим прошлым страстям, мечтаниям, слезам.