Усобники
Шрифт:
Дмитрий помнит этого боярина, маленького, тщедушного, с лицом хорька и козлиной бородой. Ещё известно великому князю, что в ордынский набег Сазон остался в Костроме, в своей вотчине.
Позвал Дмитрий своих бояр, коим доверял, и сказал им:
Сазон князя Андрея на чёрные дела подбивает. Его рук дело, — не иначе, хочет городецкого князя на владимирский великий стол умостить. Поезжайте в Кострому, выспросите у Сазона, на какую измену ещё он Андрея науськал.
Не
И мысль, что ни день, всё назойливее в голову лезла. Ныне два хана в Орде. Тохту, слухи есть, породил хан Ногай. Из небытия создал, в ханы возвёл. Ногая теперь сам Тохта опасается. А что, ежели Ногаю поклониться?
Сошлись бояре из старшей дружины в хоромах княжеских в Переяславле-Залесском. Знали, зачем званы. Надобно совет Дмитрию подать, как поступить. Великий князь на бояр с надеждой смотрит: что они скажут, как приговорят. И за всех высказывался воевода Ростислав:
Князь Дмитрий Александрович! Мы не год служим тебе и вместе с тобой Русь берегли. Могли ль укрыться от нас козни брата твоего, князя Городецкого? И в том, что он навёл на нас татар, его происки. Доколе терпеть? В поисках великого княжения успокоится ли он? Ноне ушли ордынцы, не сел Андрей на владимирский стол, но кто ведает, найдёт ли он покой? Нет, княже, наш тебе сказ: отправляйся к хану Ногаю, заручись поддержкой Орды Ногайской…
Дмитрий кивнул согласно:
— Андрею ума-разума набраться бы, а не стола великого искать. — Чуть повременив, заметил: — Кабы писал я хроники, страницы гневом бы полнились. Сколь зла творил Андрей! Только ли мне — люду нашему!
Когда берёзы стояли в самом соку и в чащах ночами свистели соловьи, из Переяславля-Залесского выехала дружина. Три десятка гридней сопровождали князя Дмитрия. Подобно Андрею, обозом великий князь себя не отягощал, всю кладь везли на вьючных лошадях. Первое время остерегались людей городецкого князя: в пути всякое могло случиться.
Дорога пролегала землями княжества Смоленского, миновали городки Дмитров и Можайск, Козельск и Трубчевск. Эти городки крепко стояли на пути хана Батыя.
День ото дня всё дальше удалялись гридни от Переяславля-Залесского. Лесные места сменялись лесостепью, а однажды как-то незаметно Дмитрий обнаружил, что уже началась черноморская степь с её буйными травами.
Теперь они поехали не торопясь, делая ночные остановки и давая отдых коням. Степь ещё не томилась от безводья и жары, напоминала огромный пёстрый ковёр. Левобережная окраина некогда могучей Киевской Руси, измордованная частыми набегами степняков, ныне страшила безлюдьем, разрушением могучего стольного города Киева. Стоило ордам Батыя дважды пройтись здесь, и от прежде цветущего города остались лишь развалины.
Дмитрий слышал о Киеве многое, зная о его князьях, о том, как родилась на Днепре и его притоках христианская вера, о Крещении Руси.
Местами дорога, какой ехал князь с дружиной, жалась к Днепру. Оттуда вечерами тянуло свежестью. То был древний славянский путь
На десятые сутки услышали князь и гридни грозный рык: то подавали голоса хищные днепровские пороги. За ними начинались кочевья Ногайской Орды.
Ковыльная причерноморская степь. Где ей начало, где край? Когда Дмитрий с дружиной оказались в степи, они были подобны зелёному океану. Нередко травы скрывали конного, и мелькала только голова человека, да иногда из зелёной пучины вдруг выносился на взлобок табун диких лошадей, тарпанов, или выбиралось стадо животных.
Степи тысячелетиями служили приютом многим кочевникам. Ставили в причерноморских степях свои вежи скифы и сарматы, жили здесь легендарные амазонки, побывали готы и свирепые гунны, тревожили днепровских славян печенеги и половцы. А когда из азиатских глубин выкатились многочисленные орды воинственных племён, опытной рукой великого Чингисхана объединённые в единый народ татар, степи стали их родным домом, а внук Чингиса Батый, покоритель Руси, на степных просторах и в низовьях Волги создал целую могущественную державу.
Многие языки слышала степь, многие народы повидала. И каждый из них оставлял в причерноморских степях свои памятники, седые курганы. Малые и большие, поросшие и с залысинами, они немо повествовали о прежних обитателях этого благодатного и тревожного края земли…
На вершинах могил восседали всевидящие, чуткие степные орлы, тяжело взлетали коршуны, а в сини неба пели жаворонки.
Проезжая степью, Дмитрий думал не о далёких племенах и народах, живших некогда здесь, а о Ногайской Орде, о хане Ногае. Как-то встретит он русского князя, который не в столицу Золотой Орды отправился за поддержкой, а к всесильному хану?..
О том, что русский князь держит путь к главному становищу Ногая, тому давно известно. Безлюдная с виду степь имела глаза и уши. Едва копыта княжеского коня подмяли степную траву, как к Ногаю уже поскакали с донесениями зоркие лазутчики.
Знал об этом и князь Дмитрий, а потому давно высматривал ордынские становища, вежи, дымки костров, таборы. Не знал одного великий князь: получив известие о нём, Ногай усмехнулся и, позвав мурзу Курбана, сказал:
– Ты, мурза, встретишь конязя урусов. Он будет жить в дальней юрте, а когда я захочу, ты приведёшь его.
Зевнув и почесав живот, хан промолвил:
– Урусы власть делят. Хе! Городецкий конязь у Телебуги милости выпрашивал, а Тохта его, как собаку, пнул. Конязь Димитрий ко мне на брюхе приполз. Знаю, о чём плакаться будет… Дети храброго Искандера, однако, не волки — шакалы: падалью довольствуются…
Во времена Берке-хана на берегу притока Итиля, Ахтубе, восточные каменотёсы возвели дворец. И был он лёгким, словно парил в небе. Но Ногай не любил дворец, где дуют ветры и несутся пески. А ещё он презирал дворец, где плетутся интриги, а жизнь и смерть зависят от ханского настроения.