Усмешка тьмы
Шрифт:
– Что бы сказала твоя мать? – шепотом же спрашиваю я.
– Разрешила бы.
Он смотрит так решительно, что его взгляд мало отличается от застывших клоунских.
– Иди тогда, – говорю я, и он с готовностью мчит к арене.
Клоун призывает других детей присоединиться к Марку. Некоторые так и делают, спросив (или выпросив) разрешения у родителей. Молодая мамочка смеряет Марка и меня пристальным взглядом, будто обвиняя в том, что это мы соблазнили ее дочь принять участие в представлении. Карлики уже выполнили свою задачу, хотя прибинтовали ноги гигантов как угодно, но только не прямо. Некоторые дети явно разочарованы тем, что им не дали поорудовать молотком.
Гиганты
Когда Марк обращает ко мне вопросительный взгляд, я предостерегающе поднимаю руки. Со своего места ему, должно быть, не видно мое волнение, потому как предупреждение он принимает за одобрение. На цыпочках он подкрадывается к шатающимся гигантам, и дети выстраиваются в ряд за его спиной. Толстяк жестами показывает, что от них требуется передразнивать «ходульщиков»; маленькая девочка, стоящая ближе всех к Марку, обнимает его за плечи, хихикая и поглядывая на родителей. Остальные дети тоже с большей или меньшей охотой образуют пары.
Марк и его спутница возглавляют детский парад, расшатываясь из стороны в сторону с полнейшей самоотдачей. Пара мальчишек за их спинами следует их примеру с усердием двух начинающих алкоголиков, и тут из зала слышится женский голос:
– Лиз, довольно!
Кажется, это мама компаньонки Марка. Девчушка замирает неуверенно, а следом за ней – и все остальные дети. Лишь «ходульщики» продолжают качаться туда-сюда, да карлики гримасничают, спрятавшись в их тени.
– Пойдем, – говорит мать малышки, спускаясь к арене. – Пора домой.
Девочка закусывает губу. Мать берет ее за руку. Клоуны вскакивают со своей скамейки и окружают их. Упав на колени, они взывают к ним – просительно простирая руки, без единого звука, не говоря уже о словах. В коленопреклоненных позах их раздутые промежности только сильнее подчеркиваются.
– С дороги, пожалуйста, – говорит женщина более резким, чем до этого, тоном.
Но вовсе не ее слова заставляют клоунов вскакивать и разбегаться. Они пытаются завлечь обратно тех родителей, которые тащат упирающихся детей к выходу. Вряд ли их уже очевидные эрекции поспособствуют успеху. Когда последнее беглое семейство исчезает, Марк подбегает ко мне и хватает за руку:
– Давай досмотрим, а?
Наверное, он надеется на продолжение шоу. Клоуны знай себе куролесят, манят пальцами тех детей, чьи взгляды все еще прикованы к ним, со стороны смахивая на заговорщиков, обменивающихся тайными знаками.
– Что ж, давай, – неохотно соглашаюсь я.
«Ходульщики» ковыляют к выходу, всем своим видом показывая, что вот-вот падут, подобно гневу господнему, на головы тех, кто пытается сбежать. Остатки труппы гарцуют рядом с уходящими, тиская свои выпирающие причиндалы и заливаясь беззвучным смехом. Эти ужимки и прыжки окончательно подрывают терпение тех, кто остался сидеть, – во всяком случае, родителей. Они тоже ведут – или, в иных случаях, тащат – детей к выходу, удостаиваясь тех же грубых фортелей. Я так и не заметил среди уходивших тех мужчин, что разговаривали, когда мы пришли, но, бросив взгляд через плечо, я понимаю:
Что ж, если Марк не хочет уходить, я настаивать не стану. На детских каналах можно увидеть вещи и позабористее. Усевшись прямо и сложив руки на коленях, я устремляю максимально доброжелательный взгляд на сцену. Марк следует моему примеру. Клоуны с готовностью усаживаются на самую нижнюю скамейку напротив нас, образуя симметричный ряд – клоун-толстяк в центре, карлики по бокам. «Ходульщики» замирают у выхода и сцепляют вытянутые руки, формируя живую арку.
Похоже, труппа ждет, что кто-то из нас шелохнется – чтобы начать нас передразнивать. Их застывшие взгляды и намалеванные двусмысленные ухмылки не дают ни намека на их намерения. Я вскоре начинаю ерзать – поза оказалась слишком уж неудобной, но при этом меня не оставляет чувство, что ни я, ни Марк не должны были первыми нарушать это воцарившееся в шатре оцепенение. Быть может, мы ждем новых посетителей? Разве что Натали все же явится – а что, это было бы забавно. Я делаю сдавленный вдох, Марк тихонечко хихикает, а потом мы оба чуть вздрагиваем – тишину прорезает рингтон мобильного.
Клоун с маленькой головой оборачивается – костюм плотно обтягивает его массивные телеса – и достает откуда-то из-за спины трубку. Не отвечая, он протягивает ее нам.
– Я возьму? – шепотом спрашивает Марк.
– Валяй.
Когда Марк бежит за телефоном, его тень скатывается с холщовой ткани шатра позади клоунов и сжимается, встречаясь с ним в центре арены. Главный в труппе указывает на меня мобильным телефоном и вкладывает его в руку Марку. Трубка раз за разом выдает один и тот же скрипучий звук – звонок телефона из прошлого века, пока Марк несет ее мне. Он так возбужден, что мне хочется верить: хотя бы этот номер не окажется сплошным разочарованием. Я тыкаю кнопку, чтобы принять звонок, и держу мобильный телефон так, чтобы Марк мог услышать голос звонящего.
Голоса нет – только какие-то помехи. Когда я прижимаю трубку к уху, я понимаю: звуковые волны слишком причудливые, чтобы быть случайными. Хотя шипение и усиливается, становясь все более резонансным, я все же узнаю звук – закадровый смех. Догадываюсь включить громкую связь, чтобы Марку тоже было слышно, и смех заполняет шатер от края до края, словно сотрясая холщовые стенки… или это лишь ветер? А сами клоуны – они что, тоже смеются? Их лица дрожат, как желе, они обнажают свои выпирающие зубы и хватаются за животы, но все это экзальтированное веселье как будто исходит из одной-единственной глотки.
Мобильный в руке вдруг тяжелеет, однако я в таком смятении, что даже не могу пошевелить ею. Но вот смех стихает – вместе с беззвучным весельем клоунов, теряется в волне шипения, растворяется в непрерывной статике… Наконец телефон гаснет.
Марк смотрит на меня во все глаза. Клоуны не менее пристальны. В чем фишка номера, мне, похоже, не суждено понять. Телефон больше не подает признаков жизни.
– Что-нибудь еще покажете? – интересуюсь я вслух.
Можно было и не тратить попусту слова. Когда я протягиваю телефон клоунам, ответа, по сути, нет, и тогда, пожав плечами, я кладу его на скамью справа от Марка. С какой стати мне подыгрывать дальше? Веселить публику – задача этих ребят, не моя. Мне даже хочется озвучить эту мысль, как вдруг я замечаю, что фигуры их уже не столь безответны, как мне казалось. Их глаза в унисон поворачиваются влево – и снова обращаются к нам. Так происходит несколько раз, пока до меня не доходит, что таким вот образом нам указывают на выход.