Усадьба с приданым
Шрифт:
– Вряд ли, – успокоила дом Мария. – Ты слишком-то не волнуйся, я уеду скоро.
«Ну-ну» – с сомнением скрипнули половицы.
– Девка-а, ну где ты тама? Иль обратно в свою Москву укатила?
Сразу за верандой, то есть за верандовой дверью, понятно, оказался печной угол, неудобно вылезший прямо на середину довольно большой комнаты. Госпожа Мельге, ничего подобного не ожидавшая, даже шарахнулась, ударившись бедром о дверной косяк, так, что в глазах потемнело. Зашипев от боли, Маша испуганной кошкой метнулась в другую сторону, налетев на утлый столик. Столик Мария успела поймать, но на пол что-то всё
Маша постояла, замерев испуганным сусликом, прислушиваясь к дому, нагнулась, подняла с пола телефонную трубку, за которой потянулся чёрный же витой шнур. Странно, но в трубке гудело многозначительно, видимо, местные телефоны от спутников никак не зависели, куда там смартфонам.
– Эй, соседка, да долго ли тебя ждать-то? – заорали из-за печки и с перепугу трубку Мария едва не упустила.
– Да не надо меня ждать! – шёпотом рыкнула Маша. – Я к вам не напрашивалась!
Это было такое враньё, что стало очень стыдно. Как же не напрашивалась, если сама скулила: «Уехать бы куда подальше и никого не видеть»?
Правда, с «не видеть» вышло как-то не очень.
***
Выпроводить соседа оказалось не просто. Маша уж и намекала, и вздыхала многозначительно, и демонстративно не слушала, а он всё не понимал, суетился, бегал из комнаты в комнату, что-то включал или, наоборот, выключал? Мария не вникала, а потом и вовсе наплевала на его хлопотню, просто стояла и смотрела в окно, занавешенное пыльным тюлем. Недаром же бабушка Вероника Германовна говаривала: «Всё пройдёт – пройдёт и это».
Впрочем, кажется, это не старшая госпожа Мельге придумала, а кто-то из великих, может даже и ветхозаветных.
В конце концов, сосед, следуя мудрости бабушки в купе со всеми остальными, что-то такое уяснил и даже смутился, заперхал неуверенно, подтянул свои шикарные «треники», пару раз упомянул качель и боком, боком вымелся вон, оставив Машу в покое. Правда, радости жизни от этого не прибавилось. Что делать дальше Мария Архиповна понятия не имела. Наверное, в первую очередь стоило распаковать чемодан и как-то начать… жить?
Вот только никакой жизни впереди не предвиделось. Всё, что действительно имело значение, осталось позади вместе с французами, сотрудниками, мастером, который должен был явиться в пятницу, чтобы сменить подтекающий смеситель в ванной; машиной, которую неплохо бы отправить на ТО, что-то там в её многомудром немецком механизме сбоить начало; проблемой покупки купальника, который ещё найти надо – к её-то кустодиевским формам не всякий пойдёт, а на море ехать решительно не в чем, старые поизносились! В общем, всё многотрудное, хлопотное, раздражающее и такое важное было там, а она, младшая Мельге, здесь. И как это впихнуть в реалии жизни Маша решительно не знала.
Резкий и очень громкий трезвон, будто кто-то ненормальный яростно дёргал верёвку колокола, вышиб из задумчивой меланхоличности кулаком. Мария заметалась, как давеча на пороге, метнулась за угол печки, пытаясь сообразить, что такое происходит – ей примерещилось, будто сработала пожарная сигнализация, а где тут выход Маша вдруг забыла. И страшно стало так, что щёки захолодели.
Оказалось: никакой сигнализации нет, просто звонил телефон, так и валяющийся
Мария постояла, изучая доисторический аппарат, вроде бы даже подрагивающий от усердия, но поднимать его не стала, вместо этого присела рядом на корточки.
– Алло? – спросила неуверенно.
– Машка, – грянуло из эбонитовой мембраны так, что Мельге даже отодвинула трубку от уха, глянула на неё удивлённо. Вопли, несущиеся из дырочек, тише не стали. – Ты что, дура совсем? Я тебе звоню, звоню, а ты не отвечаешь!
– Тут спутники не летают.
– Какие спутники? Нет, ты точно окончательно рехнулась! Я тебе на домашний звоню! В смысле, не тебе, а себе… Ну, ты поняла! Где ты шляешься, шалава?
Мария подумала и совсем села на пол, прислонившись спиной к утлому столику.
– Ириш, я только добралась, – сказала, переждав бурный поток подругиного негодования. – Я по пути… заблудилась.
– Ну ты даёшь, Мельге! – восхитилась Ирина. – И как, выблудилась?
– Нет, всё ещё в полях гуляю, – мрачно сообщила Мария.
– Да ладно! – не поверила подруга и шикарно затянулась – Маша слышала, как шикарно это было, и очень живо это представила: коричневая стильная похитоска и длинный янтарный мундштук. – Я уже говорила, чтоб ты засунула свою воспитанность в задницу? Не помню. В общем, устраивайся в большой спальне на втором этаже. Бельё возьмёшь…
– А вы там как? – засунув воспитание куда велели, перебила Маша, возя пальцем по тряпочному плетению коврика.
– Ты сейчас вот о чём спрашиваешь? – совершенно нормальным, вполне человеческим голосом поинтересовалась Ирка. – Или хочешь узнать, как дела у твоего ненаглядного Пашеньки?
– Хочу, – насморочным голосом призналась Мария.
– Всё у него зашибись, – гавкнула подруга, – за него не беспокойся. У него новая счастливая жизнь. А у тебя, Мельге? У тебя есть новая счастливая жизнь?
– Нету.
Маша потянула коврик на себя, просто так потянула, потому что в носу было тесно и горячо, а слёзы на глаза давили с такой силой, что даже больно стало.
– Нет, ты всё-таки дура, Машка, – огорчилась в трубке Ирина, – распоследняя идиотка. Зачем я с тобой только связалась? Па-адумаешь, Пашенька! Да ты ещё десять таких стрекозлов найдёшь. И карьеру сделаешь. Один раз сделала, сумеешь ещё. А всё остальное – дело наживное, слышишь? Или опять не слышишь?
– Слышу, – гундосо согласилась Мария и аккуратно пристроила трубку к телефону, погасив злой Иркин голос.
Ну её. По доброй воле всё равно ничего нового не скажет, а про то, что по-настоящему важно и имеет значение, даже под пытками говорить не станет. Нет уж, пусть сидит в трубке.
***
Проснулась Маша резко и разом: никакой тебе послесонной одури, мозги ясные, как промытые водой. Вот только понять, где это очутилась, сумела не сразу, дома-то она на ночь шторы, конечно, задёргивала, но оставалась подсветка на полу. А тут вроде и темнота кругом и не темнота вовсе, а так, разбавленные чернила – света не видно, но и мрака нет: вон шкаф книжный обелиском до потолка, тумбочка, торшер на аистиной ноге. В окна заглядывала ночь, а тени на стене шевелились, будто обрывки паутины Шелоб[1].