Урок
Шрифт:
К тому времени, когда Надежда Трофимовна привезла Наташу в Херсон, девочка была совсем плоха.
Сорок дней пролежала Наташа на станции переливания крови. Десять раз вводили ей донорскую кровь, вводили преднизолон – препарат, стимулирующий кроветворение.
За это время, выбрав момент, когда девочке стало чуть лучше, родители свозили ее в Киев в институт гематологии и переливания крови. Там диагноз подтвердили, сказали, что лечат ее правильно, и предложили оставить у себя. Но девочка расплакалась, и они, все трое, вернулись в Херсон, к «Наташиным» врачам.
Выписавшись и лишь две недели побыв в родительском доме, она снова оказалась в
Но проходили два-три дня, и она снова бледнела, теряла силы ноги ее заплетались. Медсестры дежурили возле нее чуть не сутками, снова – уколы, переливания. В такие минуты была она тиха и терпелива: «Я тэрплю, тэрплю.. »
В этот раз ей перелили пять литров крови. Выписалась с небольшим улучшением.
Через месяц снова, в третий раз, она вернулась в больницу. Показатели были почти безнадежными. Пролежала на этот раз семьдесят семь дней. Ей ввели 4,5 литра крови и 750 грамм плазмы. От преднизолона – вся опухла. Надежда Трофимовна по-прежнему не отходила от Наташиной постели. Кто еще, кроме матери мог облегчить дочери тяжелые, вероятно, последние ее дни. В один из дней, когда Наташа была уже как привидение, Надежда Трофимовна позвонила в совхоз мужу: «В доме прибери, приготовься...» Он заплакал я повесил трубку.
Врачи, судя по всему, тоже решили, что костный мозг уже полностью подавлен, что нет больше островков его, способных творить кровь. Продолжая, однако, бороться, решились на последнее средство – пересадить Наташе чужой костный мозг.
Подобрать донора в таких случаях – дело сложное и тонкое. Проверили постоянных доноров областной станции – ни один не подошел.
Заведующая Вера Николаевна Бурмак позвонила на студию телевидения.
– Погибает девочка... Когда разрешите дать объявление?
– В любое время,– ответили на телевидении,– прервем любую передачу...
На другое же утро пришли двенадцать человек. Проверили: не подходят.
Позвонили в совхоз, приехал Степан Трофимович. Он сам давний донор, у него даже есть донорская медаль за то, что вот уже много лет он раз в год бесплатно сдает кровь. Но и он не подошел.
Оставалась еще Надежда Трофимовна. Мать, которую до этого берегли. Только она одна. Взяли анализы: сошлось! К счастью, к великому счастью, все подошло до тонкостей. Матери, родившей дитя, не отходившей все дни от постели больной девочки, выпала справедливая и счастливая участь спасти свою дочь. Вечером Надежда Трофимовна и Степан Трофимович допоздна шептались в больничном коридоре. Утром ее ждали врачи: заведующая гематологическим отделением Алла Саввична Пелипас, заведующий отделом консервации Леонид Петрович Макаренко, анестезиолог из областной больницы и две медсестры. Все было готово. Томительно ждали. Вошла Надежда Трофимовна. Поздоровалась, остановилась у порога:
– Вин (муж.– Э. П.) сказав, чи поможет Наташи, чи ни, а у нас ще малэнька.
Врачи не сразу поняли: ну так что?
– Нэ буду, нэ дам... Боюсь. Вин нэ разрешив...
Напрасно уверяли ее врачи, что операция эта хоть и болезненная, но совершенно для здоровья безвредная. Она стояла жалкая, тихая, но непреклонная.
Художник-оформитель
Вернувшись в общежитие, он, после душа, пораньше лег спать. Утром, ровно в девять, пришел. Надел больничное белье – темно-синюю куртку с такими же брюками и тапки с мятыми стоптанными задниками. Через стеклянную дверь он видел, как в соседней комнате о чем-то говорили пятеро в белых халатах в масках, вокруг подвешены были пробирки, шланги.
– Пожалуйста, донор,– пригласила сестра.
Анатолий лег на высокий, крытый белым стол. Анестезиолог сделал укол в левую руку. Игла не хотела держаться, кто-то подошел, ввел ее глубже и закрепил лейкопластырем. Открыли краник слева, и из коробочки потекла, разливаясь по телу, горячая, жгучая жидкость. Показалось, будто стискивают жгутом. Ему закрыли глаза. Чей-то голос: «Можно начинать». Дали кислородную маску. Послышалось неприятное жужжание, словно заработала бормашина. Прикоснулась к груди игла... Он хотел попросить не так часто перекрывать кислород, чтобы сделать глубокий вдох и приготовиться к боли, но не было сил. Попробовал пошевелить пальцем и не смог. В голове мелькнуло: а вдруг из этого состояния он никогда не выйдет?
– Реже отключайте кислород,– попросил мужской голос.
После первого прокола кто-то сказал разочарованно:
– Боже, только десять кубиков!..
Он знал, что нужно 170. И подумал, сколько же еще терпеть...
Через несколько минут врач открыл ему один глаз и сказал: «А он ведь все слышит, все понимает...»
...Когда сделали последний, двенадцатый прокол, анестезиолог предупредил:
– Держите руки и ноги, сейчас у него будут судороги.
Весь день после операции он проспал. Сестра предупредила всех в палате: тише, ему нужен покой. К вечеру, проснувшись, почувствовал приятную мышечную боль, давно знакомую по велосипедным тренировкам в днепропетровском «Спартаке». Вечером он еще не мог держать ложку. В открытую дверь палаты заглянула Наташа – кудрявая, застенчивая, с большим белым бантом. Анатолий подмигнул ей, она улыбнулась и исчезла.
Наутро его навестила Наташина мама. Положила на тумбочку цветы, яблоки, мандарины.
Я попросил Аллу Саввичну Пелипас:
– Перечислите всех, кто причастен к Наташиному выздоровлению, всех – врачей, сестер, нянь.
– Много их,– улыбнулась она,– двадцать девять человек.
Быстро назвала, будто заранее подсчитала.
– А сколько человек работает в отделении?
– Двадцать девять...
После трансплантации девочке надо было сделать еще одну сложную операцию. Надежда Трофимовна, повидавшая дочь вроде как и на том свете, и на этом, звонила мужу: плохо дело.
А в это время главный хирург области Виталий Иванович Гордеев, снимая халат, устало говорил:
– Если не выживет, я ухожу из хирургии...
Все поняли: должна жить.
Ни одной другой науке в мире, кроме медицины, не достается столько горьких упреков и столько горячих благодарностей. Иногда наука эта бессильна, иногда – всемогуща. Иногда думаешь – как отстает она от времени. Иногда счастливо веришь – как хорошо, что она поспевает за ним. Еще десяток лет назад Наташу не вылечил бы никто.