Урок
Шрифт:
Адрес на конверте был вполне конкретный: сельсовет, Смолиной Прасковье Петровне. Письмо вернулось обратно, поскольку опоздало на двадцать лет.
Но уже врач Варакина написала письмо в Коныгино, проверяя вернувшуюся память больного.
Наступил важный день, когда в больницу приехал старший брат Борис, с которым они не виделись с 1936 года. Прежде чем свести их, Варакина рассказала старшему брату о здоровье Михаила, о его заторможенном состоянии – как-никак уже килограммы лекарств принял его больной организм, тысячи инъекций. Она просила
Потекли тяжелые, мучительные минуты.
Наконец распахнулась дверь, и она вышла под руку с Михаилом.
– Кто это? – осторожно спросила она больного.
– Это брат мой, Борис,– ответил он.
Борис плакал, а заторможенный Михаил обнимал и целовал старшего брата без слез.
В этот день он узнал подробно о коныгинском житье-бытье, о своих родных, о матери, о сестре, об урожае, о погоде.
– Что у меня добренького-то пропало? – спросил младший брат старшего.
– Дак ведь что оставил у Вари, то пропало.
– А гармонь?
– У нее ведь и свое все пропало в блокаду-то.
Помолчали. Вспомнили оба, как готовили клепки для бочек, как пилили злосчастную осину. Михаил странно улыбнулся.
– Чтоб меня убило тогда, осиной-то... дак и не мучился бы.
– Ну что ты, ну что ты! – встревожился Борис.– Выжил ведь.
– Петька Леонов – где? Вместе призывались.
– Дома.
– А Колдаков Николай?
– Дома.
– А со мной еще иордановских и абатуровских было много. Живы ли Пановы-то, да Ельцыны-то?
– Не видал, не знаю.
Михаил вздохнул, жалко глянул на брата:
– Домой бы... Съездить бы домой, глянуть, да и с жизнью проститься.
– Ну что ты,– говорил, волнуясь, Борис,– ну что ты. Теперь живы остались – будем гоститься.
– Жаль, мать не знала, что жив был.
Хорошо бы где-то в этом месте поставить точку, за ней все остальные события подразумевались бы сами собой – и встреча на родной земле, и оставшиеся недолгие, но счастливые, ничем не омраченные дни многострадального человека Михаила Алексеевича Смолина.
Но, к сожалению, последующие события повернулись иначе и требуют рассказа. Михаил лежал в больнице, лечился еще долгих восемь лет. Ушла на пенсию Раиса Геннадиевна Варакина. На ее место пришла новая заведующая отделением – Фоменко. У нее с родственниками больного Смолина отношения не сложились, затеялась странная история.
Больница желала выписать Михаила Смолина и направить его к родным. Борис Алексеевич просил врачей прежде оформить младшему брату военную пенсию, запросить соответствующие военные ведомства и архивы. «И материально будет полегче,– объяснял он,– но главное, люди же сейчас подумать могут: уходил-то брат на войну, но где-то, видно, отсиделся, ни с чем вернулся».
Что говорить, хорошо бы бывший солдат выписался при полном довольствии на всю оставшуюся жизнь.
Подумалось: если бы чудом оживший солдат таким же
Но был Михаил Смолин просто солдат, задержавшийся между мертвыми и живыми: и к тем двадцати миллионам погибших уже давно не принадлежал, и к дому своему все никак не мог прибиться.
Тут, видно, был еще принцип: кто должен хлопотать за инвалида войны – больница или родственники – после выписки из больницы.
Выписали неожиданно, не известив о том Бориса Алексеевича. Еще 20 января – год идет уже 1978-й – старший брат побеседовал с заведующей отделением и уехал домой, а вслед ему, через пять дней, был выписан Михаил. Второпях его даже на первую группу инвалидности не перевели, что обычно делают при выписке домой таких больных. Выписали без единой копейки денег, только бумажка в кармане – с такого-то по такой-то год лечился в Кувшиновской больнице.
Правда, до аэропорта – это недалеко – проводил его Ляликов, тоже больной, они вместе в одной палате и лежали. Михаил Давыдович Ляликов попал в Кувшиновскую больницу еще в войну и с тех пор – здесь. После контузии он надолго оглох и лишился речи, а сейчас и слышит, и разговаривает, здоровье неплохое, но, поскольку растерял он всех, ни единой родственной души у него не сохранилось, он остался в больнице. Так как Ляликов больной примерный, то – вот судьба – доверяют ему провожать к самолету тех, у кого отыскались родственники. Вроде как эвакуатор.
Михаил Давыдович человек надежный, пока самолет с его сотоварищем не поднялся в воздух, он не ушел.
В самолете Смолин волновался ужасно – как-никак не был дома тридцать пять окаянных лет.
В аэропорту он не увидел ни брата, ни сестры, ни одного знакомого лица. Поток пассажиров увлек его в автобус. Он бесплатно доехал до Никольска, вышел и сразу узнал все вокруг. Увидел первым делом магазин, вспомнил, что до войны работал здесь его земляк коныгинский, сосед Цыпашев Николай Никифорович. Смолин зашел, встал в сторонку, долго стоял в углу и ни о чем не спросил женщину за прилавком – два поколения людей родилось за это время, о чем и о ком спрашивать?
Весь день он ходил по Никольску, смотрел вокруг и с волнением узнавал свою родину – все то же, и окать не перестали.
Только на исходе дня решился двинуться в Коныгино, родную деревеньку, посреди единственной улицы которой метровые ухабы и даже в самые засушливые лета стоит в яминах зеленая вода. Если идти по большаку и, не доходя Мокрецова, спуститься по среднему угору, то будет это верст шесть-семь А если идти низиной напрямик, а он знал и помнил эту дорогу до подробностей, то будет раза в полтора ближе – так и пошел.