Урман
Шрифт:
Кикимора подобралась к самым Кудеславовым ногам и остановилась, словно раздумывая, с какой стороны обойти препятствие. Рыльце ее задергалось сильнее — казалось, будто она что-то неслышно бормочет себе под нос.
Вблизи эта тварь оказалась вовсе не маленькой — ее холка покачивалась на уровне груди сидящего Мечника. Тот, между прочим, был бы весьма рад, если бы непонятное существо убралось туда, откуда пришло, или хоть облюбовало себе для не то разглядывания, не то обнюхивания Белоконевы лапти. Кикимора не казалась опасной, но была настолько чужой, что… В общем, ну ее совсем. Никогда прежде Мечник этакого не видывал и предпочел
— Не бойся, — даже не прошептал, а выдохнул Белоконь.
Нет, Мечник не боялся. Хотя следует признать, что чувство, которое вызвала в его душе эта несуразная тварь, все-таки весьма напоминало опаску, — наверное, потому-то Белоконевы слова и подействовали на Кудеслава вовсе не так, как рассчитывал волхв. Может быть, Мечник решил доказать себе, хранильнику и кикиморе, что вовсе он не напуган; а может, впрямь поверил наконец в полную безвредность диковинного зверя и поддался вполне объяснимому любопытству.
Так ли, иначе, но Кудеслав вдруг плавно приподнял руку и почти прикоснулся кончиками пальцев ко вздрагивающим кикиморьим иглам.
Почти — это потому, что кикимора шарахнулась от него с проворством, изумившим Мечника и, похоже, ее саму. Во всяком случае, она сразу же замерла вновь, подслеповато и как-то растерянно моргая. Рыльце ее задергалось пуще прежнего, бормотание стало слышимым:
— Тц-тц… То… Тц-то-ты…
И вдруг…
— Ты… То, что ты… ты… — негромкий, сипловатый, но вполне отчетливый голос. — То, что ты… ты… удумал — забудь, забудь. Беда выйдет. В гра-гра-граде новость. Узнай, узнай. Своих в гра-град не води. Ищи челны, челны, челны. Скоро найдешь — долго жити, не найдешь — волком выти, выти, выти, выти… ти-ти-ти…
Говорок невероятного создания утратил внятность и снова растворился в бессмысленном бормотании, из которого столь нежданно прорезался миг назад. Кикимора крутнулась на месте — глухо простучали иглы на ее спине — и неуклюже, как-то боком поскакала прочь. Через несколько мгновений она скрылась за тем самым деревом, из-за которого появилась.
Еще несколько мгновений Кудеслав неотрывно глядел ей вслед, потом резко, всем телом обернулся к волхву. Тот суетливо утирал трясущимися ладонями мокрое, посеревшее лицо. Движения Белоконевых рук — вроде бы и спорые, но неуверенные, беспомощные какие-то — до того походили на повадку кикиморы, что Мечник поперхнулся готовыми сорваться с уст вопросами.
А хранильник вдруг спросил незнакомым голосом — пискляво, с запинками:
— Она… Говорила она? Что она говорила?
— Ты разве не слыхал? — изумился Кудеслав. — Рядом же…
— Она тебе говорила. — Голос волхва сделался почти что обычным, и прорезалась в нем какая-то сухость — вроде как обиделся Белоконь. То ли на Мечника, который не понимает очевидного, то ли на кикимору, удостоившую говорением не волхва (с которым снисходят беседовать даже боги).
Немедленно почувствовав себя виноватым, Кудеслав торопливо пересказал услышанное от нелепой твари. Волхв цокнул языком — снова-таки вышло до того похоже на кикиморье поцокивание, что Мечник невольно прыснул (сказалось, поди, только-только пережившееся напряжение). Спохватившись, Кудеслав принялся бормотать извинения за непочтительный смех, но Белоконь досадливо отмахнулся. И спросил:
— А что ты придумал делать теперь, после мокши? Что кикимора забыть-то велела?
Мечник дернул плечом:
— Да
— Тогда вовсе ничего не пойму… — начал было волхв, но осекся.
Потому что над самым его ухом раздался хриплый голос:
— А ты, Кудеслав, всех ли собирался вести отсюда на поиски?
Мечника будто подбросило е земли, рука стремительно метнулась к оружию. Лишь в самый последний миг он успел удержать вырвавшийся из ножен клинок от удара по невесть откуда взявшемуся человеку.
Человеком этим оказался Ковадло.
Он стоял совсем близко, в паре-тройке шагов, расслабленно и спокойно опершись на кузнечный молот. Видать, проклятая кикимора без остатка сожрала все Мечниково и Белоконево внимание — иначе кователю ни за что не удалось бы подойти незамеченным.
Ведь только за миг какой-то до появления кикиморы Кудеслав оглядывался — никого поблизости не было. И вот, на тебе…
Крался, значит, этот-то. Зачем? У которых намерения добрые, тем вовсе незачем тайком следить за своими же… Впрочем, своими ли? Ой, похоже, не своими считает Званов подручный волхва да Мечника! Заметил, что уединились для важного разговора, и решил подслушать? Тогда почему так вот внезапно открылся? Впрочем, это как раз понятно. Издали не слыхать было, вот и сунулся вплотную — авось на подходе хоть клочок беседы ухватит. Ну и, опять же, кикимора — тоже небось впервые увидел, вот и ошалел…
Да, это понятно. Непонятно другое: отчего он не остался в заручниках у мордвы?
Ковадло будто бы сумел расслышать Кудеславовы мысли столь же легко, как расслышал бы внятно сказанные слова.
— Мордве я вместо себя Званова сынка предложил, — спокойно объяснил слободской нарочитый муж. — Он с нами пришел сперва к общинному граду, а после и сюда — ты, верно, углядел его меж другими…
Мечник лишь бородой мотнул: поди, мол, упомни в лицо всех сыновей, которых Зван понавытворил на своем длиннючем веку! Кудеславу и в слободе-то приходилось бывать раз-два и обчелся…
А Ковадло продолжал:
— Самому же мне никак нельзя надолго отлучаться от Звана. Он теперь шибко сложную работу работает — кроме меня подручничать некому… Ничего, мокшанский староста на такую подмену согласился с охотой. И Велимир согласился.
«Еще бы Велимиру было не согласиться! — досадливо подумал Мечник. — Споры, что ли, было ему затевать с тобой при мордве?! Эк ведь всех обошел, хитрован проклятый! Одно слово — кователь!».
— А кто это к вам приходил? Кикимора? То-то показалось мне, еще как к мокшанской луговине шли, будто следы ее… И позже чуть вроде мелькнула в кустах… Решил — мерещится или, может, Лешак вздумал пошутить шутку…
— Мерещится, говоришь? — Белоконь неторопливо встал, потянулся с хрустом и вдруг неуловимым движением ноги взбросил себе в подставленную ладонь лежавший на траве посох. — Мне вот тоже померещилось. Как-то неправильно все получилось: звала-то она Мечника, а услышал зов только я. Почему бы это? Может, не кикимора звала? Может, ее звали, а? И вот ты, воин отважный, чего-то все больше возле меня вертелся, а не близ опушки, где стрелы. Не то боязливый ты, не то дело какое вынашел себе поважней воинского… Ну, чего молчишь, кователь? Как правильнее сказать: кователь или колотун? Или колдун?