Урман
Шрифт:
Несколько долгих мгновений Яромир сумрачно рассматривал спящих. Потом подошел к укрытому в мелкой колдобине костерку и сел возле него, глядя на шныряющие по обугленному хворосту синеватые огоньки.
Кощей и Злоба, перехватив короткий взгляд Мечника, двинулись прочь: один к реке, второй тенью вдоль опушки сосняка.
Велимир торопливо заозирался (прикидывал, где нужнее второй дозорный, а где хватит и одного), но Кудеслав изловил его за рукав, дернул легонько:
— Тебе бы остаться, а? Две головы, конечно, хорошо, но
Лисовин кивнул. Он растормошил одного из валяющихся близ костра мужиков, сунул ему в руки топор и негромко (остальных-то будить вовсе незачем!) забормотал, тыча пальцем туда, где меж сосновых стволов мелькала удаляющаяся Кощеева спина. Мужик встал, двинулся вслед за Кощеем — чуть ли не при каждом шаге спотыкаясь и сильно встряхивая одурелой со сна головой. Пробираясь меж спящими, он наступил на чью-то руку (обиженный взвыл дурным голосом, но не проснулся), потом зацепился плечом за ветку и начал громкое и пространное повествованье о том, что он думает про все-превсе ветки, сколько их ни есть в чаще-кормилице…
Мечник встревоженно глянул на Велимира, но тот лишь рукой махнул:
— Не бери на ум. Через миг-другой оклемается — станет не хуже меня.
Лисовин подергал себя за бороду, вздохнул. Придвинулся к костру. Сел напротив Яромира, положил на раскаленные уголья несколько веток. А потом вдруг сказал с надрывом:
— Да не молчите же вы! Засну ведь!
Мечник тоже пристроился близ костра. Яромир терпеливо выждал, пока он усядется, и проворчал хмуро:
— Ну, так как же оно все вышло? Уж поведайте…
Кудеслав выжидательно обернулся к названому родителю, но Велимир именно в этот миг завозился с костром. Сосредоточенно так завозился, деловито. Очень деловито. Чересчур.
Мечник вздохнул и принялся «поведывать» сам.
Он говорил скупо (было, мол, сперва это, а после — то), покамест держа при себе подозренья и домыслы. Пускай Яромир сам все обдумает, а уж потом придет время сравнивать догадки — его, свои, Велимировы…
Негромкие, размеренные (а можно бы и так сказать: убаюкивающие) Кудеславовы речи действовали на спящих вовсе нежданным образом. Вымотавшиеся мужики просыпались. А ведь лишь миг назад казалось, что их хоть бей, хоть покатом валяй, хоть пестами толки — все одно не добудишься. Ан нет…
Просыпались, стягивались к костерку, сбивались за спинами сидящих в плотную, бесщельную стену. Спасибо хоть молчали, не лезли подсказывать да подправлять.
Не прерывая рассказа, Мечник время от времени досадливо поглядывал на обступивших костер сородичей.
Ишь, стоят — насупленные, хмурые, заспанные…
Битые.
Ограбленные.
Не сумевшие воздать за погибших родовичей.
Бросившие мертвых да пораненных на поталу ворогу. Ну, пускай не всех пораненных — разве от этого легче?!
Стоят потупясь, не смея глянуть один на другого, боясь даже подумать о возвращении, о том, что придется смотреть в глаза детям да
Эти вот неполных два десятка своих же родовичей сейчас опаснее любого врага.
Даже самому Светловиду нынче не ведомо, до чего они додумаются, на что решатся, стараясь обелиться перед общиной, смыть самими же для себя выдуманный позор.
И вообще… Мечник-то собирался открыть старейшине кое-что, не предназначенное для лишних ушей. Теперь настоящий разговор придется откладывать, а дело отлагательств не терпит…
Кудеслав закончил рассказ, но этого поначалу вроде и не заметили. Наконец Яромир спросил:
— Так что же, мордва? Велимир пожал плечами:
— Личины мокшанские. Повадка мокшанская: лучник на дереве, а внизу — охорона-засада… — Он принялся шуровать хворостиной в огне, занавесившись от Мечника и старейшины трескучим роем взметнувшихся к небу искр. — И стрелы мокшанские — сам глянешь потом. И бранились они вроде по-нашему, а только коверканно на мокшанский лад: слова ломили на первом слоге…
— Утро цзеть видь… — припомнился Кудеславу непонятый, а потому накрепко засевший в голове выкрик.
— Во-во! — Лисовин снова шевельнул перекормленное, ленивое пламя. — Проклятие, стало быть: «Утра ты не увидишь». «Цзеть» — мокшанское словцо, у нас ему однословного подобия вовсе нету. Означает оно «ты не». А, к примеру, «цзень» — это по-нашему будет «я не» что-нибудь там… В общем, не молвь у них — брех собачий.
— Все они псы, вот и гавкают по-песьи!
Так, это уже начали подавать голос сгрудившиеся вокруг мужики. И не кто-нибудь, а Кудлай, черед которого по возрасту да по делам как бы не самый последний.
Велимир и старейшина одновременно оборотились на голос. Под из: взглядами Кудлай потупился, однако же с дерзким упрямством продолжал гнуть свое:
— Ясно же, что это мордва челны отбила! Надо было еще тогда, в запрошлом году, самый корень мокшанский выжечь! Так нет, пожалели…
— Дурням сопливым помолчать бы, покуда старшие держат совет! — тихо, но очень зло сказал Лисовин.
А Яромир невесело усмехнулся:
— Да пускай уж… Говорят, будто и у дурня на сто сот пустобрешных словец пробивается одно мудрое.
— Пойди вынайди его, единственное, среди сотен-то! — пробурчал Велимир, вновь отворачиваясь к огню.
— А вот скажи… — Старейшина глядел на Кудлая так, будто впрямь ждал от него путного рассуждения. — Скажи: чего бы это мордве именно теперь на нас броситься? Не прошлой весной, не осенью — именно нынче? А?
Кудлай вскинул голову, тряхнул колтуном склеенных засохшей кровью волос:
— Известно чего… — Он шмыгнул носом, скривился. — Поди, гости твои давешние как-то смогли натравить. Может, и напали мокшане не без ихней помощи. Все знают: этот, волчина-то заезжий, грозил сварой с мордовским родом…