Упрямица
Шрифт:
Николас в задумчивости почесал подбородок:
– В Эрмосильо ходят слухи, что генерал Базен получил приказ Наполеона начать эвакуацию. Сперва я этому не поверил…
– Так поверьте! – убежденно воскликнул Монтойа. – При теперешней поддержке правительства Соединенных Штатов мы выгоним их в два счета. Для французов война закончена. Хуарес не может не победить!
Мерседес пулей выскочила из кухни, как только отряд лейтенанта Монтойа скрылся из виду.
– Я не могу поверить, что ты отдал нашу… мою муку этим республиканским бродягам! Зачем ты это сделал?
– Чтобы
Она нахмурилась:
– Неужели ты думаешь, что они выиграют?
– Их шансы как никогда раньше велики. Пока ты была здесь, в Соноре, и трудилась, как каторжная, спасая поместье, я проделал весь этот путь от Гуерреро до Гоахилы и обратно. Я видел, как имперские войска овладевали провинциями и городами и вскоре отдавали их, не выдерживая постоянных атак хуаристов. Эти люди никогда не сдадутся, Мерседес! Они воюют, вооруженные лишь мачете, а если придется, будут воевать и голыми руками. Не тебе ли понятнее, чем кому-либо другому, чего можно добиться упорством?
Она прочитала в его глазах, что он заодно имеет в виду и их собственную долгую войну, которую они вели по ночам.
– Кажется, ты ими восхищаешься, хотя они и нанесли тебе множество ран.
С шутливой галантностью Ник поднес ее руку к своим губам и запечатлел поцелуй.
– Таков мой удел – восхищаться тем противником, что ранит меня глубже, чем другие.
Он снова намекал на их ночные «сражения».
11
– На следующий день после того, как мы направились на юго-восток в Чиуауа, французский патруль побывал в Гран-Сангре. Грегорио Санчес доложил мне, что дон Лусеро обманул их, сказав, что мы следуем на запад в Гуаймас. Я считаю, что он может быть нам полезен.
Лейтенант Монтойа говорил это человеку, сидящему напротив него за простым, грубо сколоченным деревянным столом.
– А можно ему доверять? – сомневался собеседник лейтенанта.
Низкорослый, щуплый, он был одет в свой вечный черный костюм и белую рубашку без вышивки и кружев, которая резко контрастировала с кожей лица цвета темной бронзы. Это было лицо индейца – широкое, с квадратной упрямой нижней челюстью, обычное, простое, как и весь его облик. Некоторые находили в нем сходство с североамериканским президентом Авраамом Линкольном.
Бенито Хуарес невозмутимо раскурил толстую кубинскую сигару. Приверженность к сигарам стала его, может быть, единственной, но вполне простительной слабостью со времени, когда он жил в изгнании в Новом Орлеане. Это было много лет назад. На неподвижном лице выделялись лишь глаза – два бездонных черных озера. У них было какое-то особое трагическое выражение, безотказно воздействующее на окружающих. Сейчас глаза президента были устремлены на усатого лейтенанта Боливара Монтойа.
– Я верю, что он сочувствует нашему делу. Иначе почему бы он отправил французов по ложному пути? – спросил лейтенант.
– Действительно, почему? – словно эхо отозвался Хуарес. – Может, он просто игрок в душе и поставил на того, кого счел в забеге фаворитом?
В задумчивости он постучал карандашом по столу,
Разговор происходил в крохотной лачуге на окраине Эль-Пасо-дель-Норте. Эта хижина на протяжении года служила резиденцией президента Мексики, последней в череде временных пристанищ с тех пор, как республиканское правительство было изгнано из столицы и постепенно передвигалось все севернее от Сан-Луи-Поточи к Дуранго, затем в центральную часть штата Чиуауа и в конце концов осело в этом Богом забытом городишке на самой границе.
Но теперь этот человек малого росточка, но великого упорства был вознагражден за свою стойкость. Корабль войны совершил резкий поворот, тактика неустанной и безжалостной герильи одержала верх над стратегией генерала Базена. Беспрерывные уколы «москитов»-партизан доводили до бешенства вооруженного до зубов гиганта.
Наконец настал такой момент, что измученное регулярное войско впало в оцепенение, а затем ударилось в панику. Даже варварские расправы над населением Мексики, творимые генералом Маркесом, приводили лишь к обратному результату. Сопротивление императорскому режиму росло.
Сейчас наконец президент имел в своем распоряжении две действующие армии во главе с Диасом и Эскобедо, снабженные артиллерией и стрелковым оружием в достаточном количестве, чтобы встретиться лицом к лицу с регулярными частями интервентов. Вскоре Хуарес двинется к югу, и империя Максимилиана будет все сжиматься и усыхать, как шагреневая кожа.
– Нам нужен свой человек в Соноре, господин президент, – настаивал Монтойа. – Все тамошние гасиендадо поддерживают императора и слишком богаты и влиятельны, чтобы оставлять их без внимания с нашей стороны. Альварадо, как хозяин Гран-Сангре и человек их среды, мог бы осведомлять нас об их намерениях.
– Вы сознательно не употребили слово «шпионить», – заметил Хуарес. – Я понимаю. Оно вряд ли применительно к сеньору Альварадо. Но если единственный мотив его поступка – личная выгода, то, может быть, и не стоит подвергать риску Грегорио Санчеса и тех, кто работает на нас в Гран-Сангре. Ведь хозяин и доныне обладает властью казнить и миловать любого батрака и слугу в своем поместье. Что ж, я обещаю обдумать все это досконально.
Президент дал понять офицеру, что разговор окончен.
– Но Николас Фортунато вовсе не хозяин Гран-Сангре, – подал из дальнего угла голос Барт Маккуин, как только за Монтойа затворилась дверь. До этого он оставался совершенно незамеченным. Именно так он предпочитал жить и действовать.
– Расскажи мне все, что знаешь о Фортунато. – Хуарес сделал несколько затяжек сигарой, окутавшись клубами дыма, а американец прошел к столу и занял стул, на котором раньше сидел Монтойа.
– Николас Форчун, впоследствии Фортунато, родился в 1836 году в Новом Орлеане. Мать была танцовщицей и выступала на сцене, впоследствии занялась проституцией. Отец – дон Альварадо, который не скупился на содержание смазливой актрисочки Лотти Форчун в тот период времени. Говорят, что он в ней души не чаял и пару месяцев пользовался ею только один.