Упрямица
Шрифт:
Мерседес проводила все ночи в его постели, так как он раз и навсегда настоял на этом. Какая-то часть ее сознания возмущалась подобным унизительным вторжением в ее личную жизнь, нарушением устоявшихся традиций в отношениях мужа и жены, принятых в их среде, – супруги должны иметь отдельные спальни. Все же коварное ощущение близости и тепла охватывало ее ночь от ночи с нарастающей силой, когда он прижимал ее к своему сильному телу. Под стук его сердца она засыпала.
Навязчивый голосок откуда-то из глубины сознания нашептывал ей, что раз он
Вероятно, он попросту устал от общения с подобными женщинами, вдоволь насытившись ими на войне, причем там ему попадались более экзотические и поднаторевшие в своем ремесле экземпляры, чем глупая Инносенсия, выросшая в провинциальной глуши. Или, может, он действительно вожделеет свою собственную супругу? Разве не повторял он это неоднократно, правда, с присущей ему двусмысленно-издевательской интонацией? Могла ли быть эта склонность к шуткам и внешняя самоуверенность лишь щитом, которым он прикрывается… И что он прячет за щитом?
Время шло, а тревога ее нарастала. Только сам Лусеро мог внести умиротворение в ее смятенную душу… если она позволит ему это сделать. Научится ли она когда-нибудь верить своему мужу?
В один из ярких, прозрачных дней тонкий солнечный луч проник сквозь тяжелые бархатные занавески в комнату доньи Софии. Старая женщина слегка приободрилась с наступлением прохладной погоды. Она все чаще просила пересадить ее из кровати в кресло. И сейчас она, вытянув шею, прильнула к узкой щели между портьерами. Ей была видна часть патио с колодцем в дальнем конце. В тени фиговых деревьев появилась Мерседес. Навстречу ей, раздвинув низко нависшие ветви, вышел Лусеро.
Слезящиеся глаза старухи алчно сощурились, когда ее сын и невестка обнялись. Их поцелуй обжег донью Софию, как раскаленное железо. Она смотрела, не отрываясь, как он играет золотом ее волос, как их губы вновь и вновь сливаются вместе.
Загорелый, могучий, темноволосый, он выглядел божеством по контрасту с английской бледностью жены. Руки его ласкали Мерседес с такой привычной фамильярностью, что из уст доньи Софии вырвался сдавленный крик отвращения.
С удобной для наблюдения позиции старуха внимательно рассматривала контуры фигуры Мерседес. Ей показалось, что невестка весьма охотно участвует в бесстыдной игре, обвиваясь вокруг тела мужа, как лиана.
Но вот Лусеро резко отстранился, и она скрылась за деревьями. Он остался на месте. Самодовольная улыбка блуждала по его красивому лицу. Дьявольское лицо! Такое же, как у его отца. Но лицо ли это ее сына?
– По всей видимости, он скоро ее обрюхатит, если она уже не носит в себе его ребенка, – пробормотала старуха и утомленно откинулась на спинку кресла.
Со злорадством она подумала, что неплохо послать весточку об этом Ансельмо прямиком в ад.
«Ты взвоешь там, старикан, в своем котле с кипящей смолой,
Ее смех едва слышно прошелестел в тишине сумрачной комнаты.
Внезапно у нее перехватило дыхание, она зашлась в мучительном кашле. Лазаро поспешил на помощь сеньоре. Он уложил ее обратно в кровать на высоко взбитые подушки. Слуга управлялся с сеньорой с легкостью, ведь она весила не больше малого ребенка.
Но старуха продолжала кашлять и задыхаться, и Лазаро дернул изо всей силы шнур звонка.
Отец Сальвадор немедленно явился на зов. Было послано за лекарем в ближайшую деревню.
Через пару часов у нее горлом пошла кровь.
Священник произнес последнее напутствие. Николас и Мерседес присутствовали при этом, но старуха их не заметила.
Доктор прибыл ближе к вечеру, но он был бессилен остановить у больной приступы удушья. Он согласился, чтобы Ангелина, отлично разбирающаяся в лекарственных травах, приготовила ароматический настой. Поочередно, с величайшим терпением она и Мерседес ложку за ложкой отправляли целебное снадобье в воспаленное горло доньи Софии. К полуночи больная смогла спокойно уснуть.
Покидая скорбные покои старой сеньоры, Мерседес, сама измученная до предела, мечтала только о горячей ванне и нескольких часах сна, но дорогу ей преградил с самым мрачным видом падре Сальвадор.
– Уделите мне время, донья Мерседес, прошу вас.
Она кивнула и прошла вслед за ним в его маленький кабинет, заставленный книжными шкафами с религиозной литературой и деревянными статуэтками святых, торжественно взирающих на озадаченную и несколько напуганную Мерседес. Колеблющееся пламя свечи, зажженной падре, оживило их дотоле мертвые глаза.
Он начал говорить после тягостной, как ожидание надвигающейся грозы, паузы:
– Когда я навещал донью Софию в последние месяцы ее болезни, мы изредка беседовали с ней о ее сыне.
Еле заметная улыбка мелькнула на лице Мерседес, несмотря на то что усталость сковала ее.
– Удивляюсь, что она не исповедалась вам о своих недобрых чувствах к Лусеро.
Он вонзил в нее пристальный взгляд неподвижных блеклых глаз.
– Я никогда, разумеется, не нарушу тайну исповеди, – произнес он сурово и тут же с глубоким вздохом опустился на жесткий стул с прямой спинкой. – Единственно, что я скажу… Я был очень озабочен состоянием ее души.
– Потому что она ненавидела своего сына?
Он резко вскинул брови:
– Как вы узнали? Она никогда не говорила об этом вслух.
– Не из ее слов, конечно. И мой муж тоже не распространялся на эту тему. Но я могла наблюдать за ними, когда они были вместе, и к тому же я прожила с доньей Софией под одной крышей больше четырех лет. Она без устали осуждала сына за грехи его отца.
– У сына и своих грехов достаточно.
– Да, но это не оправдывает ее ненависть к нему. Я думаю, что она невзлюбила его, еще когда он был совсем мальчишкой.