Упрямица
Шрифт:
Перед его мысленным взором появились, сменяя друг друга, лица тех, кого он безвозвратно потерял с тех пор, как в пятнадцать лет стал наемным солдатом Иностранного легиона… Лишь некоторые предстали перед ним в эту ночь, а вообще им нет числа – Крымская кампания в России, битва с австрийцами при Сольферино, Северная Африка… туареги, форты в жаркой пустыне, вечная жажда пересохших глоток, песок, впитывающий в себя кровь… Но ничто не могло сравниться по дикости с резней в Мексике.
Он высадился в порту Веракрус в январе 1862 года вместе с французскими регулярными полками, исполненный надежды обогатиться за счет золота Габсбургов и расстаться наконец с опасным ремеслом, зажить в
В этой стране наемного воина ждало не богатство, а бесславная смерть. Но однако Николас вместе с французскими колоннами промаршировал до столицы и увидел, что местное население живет словно в раю, среди фруктовых деревьев, с которых по Божьему благословению падает им прямо в рот готовая пища – и апельсины, и бананы, и лаймы, и ананасы. Прозрачные прохладные ручьи орошали землю, а в листве распевали на разные голоса пестрые тропические птицы.
Но за войском оставался черный след и ничего, кроме пепла, раздуваемого степными ветрами.
Богатые гасиендадо приглашали императорских наемников в свои дома, обставленные с вызывающей роскошью. Они видели в солдатах императора Мексики спасителей от восставших пеонов и мстительных индейцев. Они устраивали молебны в честь иноземных солдат в изумительных по красоте храмах, расположенных на живописных возвышенных местах. Те, кто находился в голове «змеи», на которую походило вытянувшееся в колонну войско, наслаждались щедрым гостеприимством, но «змея» ползла дальше и хвостом своим уничтожала источники богатства этой страны в неразумной жажде разрушения и скорой наживы.
Из тайников вытаскивались жалкие монеты, утаенные пеонами от жадных хозяев и сборщиков налогов, но честно заработанные ими. Чтобы кормилец семьи выдал упрятанное, его подвешивали над раскаленными углями и коптили, словно свиной окорок, а когда мужчина выдавал тайну «клада», его «из милости» пристреливали.
Все шло как нельзя лучше. В Пуэбло и Синко-де-Майя, на главных площадях изумительных по красоте городов, были распахнуты двери таверн и солдаты удачи утоляли свою жажду.
А потом республиканцы Хуареса вдавили твердыми каблуками тело «змеи» в сухую мексиканскую землю, и эта тварь бешено забила хвостом, чуя, что ей предстоит быть перерубленной пополам.
Страшное поражение при Пуэбло было предвестником будущего краха, но Максимилиан беззаботно вступил в столицу Мексики, не ведая, что грозовые тучи уже сгустились над ним. Каждый холм и каждая роща в этой стране, такой обманчиво красивой и благоденствующей, таили в себе опасность. На каждом шагу воина ожидал предательский удар в спину ножом или пуля. Бесшумные, как привидения, хуаристы спрыгивали со скал или с раскидистых ветвей тропических деревьев и поражали насмерть.
А те из них, кто разжился огнестрельным оружием, метко подстреливали иностранных солдат, и никакая погоня не достигала цели, и следов убийц не оставалось на раскаленной, отвердевшей от солнечного жара мексиканской земле.
Получать за службу большие деньги вначале было очень приятно, особенно когда они выплачивались полновесной монетой, а не обесцененными ассигнациями. Но императорская казна вскоре исчерпала запасы серебра, а наемников было много, и пришлось их разместить для прокорма в богатых гасиендах. И тут их владельцы уразумели, что наемные солдаты слишком много едят, слишком много угоняют и продают неизвестно куда дорогих чистокровных лошадей, и их штыки не оправдывают расходы на свое содержание.
Император освободил помещиков от постоя армии, но налоговое бремя осталось
Первыми жертвами контргерильи стали церкви. Где еще можно поживиться и легко доказать свое превосходство в силе?
Ник не был религиозен и презирал священников, но не был склонен устраивать костры в церквях. И на этой почве произошел его разрыв с товарищами по оружию. У него была скоплена немалая сумма денег. Он их спрятал на будущее в укромном местечке в Тампико. Он хотел посмотреть, чем кончится вся эта кровопролитная затея коронованных особ Европы и местных аристократов. Ник ненавидел их всей душой, так, как может ненавидеть незаконнорожденный.
Но Мексику Николас Фортунато полюбил. Он уже много лет полз по земному шару, как ядовитое насекомое, но эту страну ему бы не хотелось ужалить. И шрамы, оставленные им и его соратниками на прекрасном теле Мексики, возбуждали в нем чувство вины. Ему исполнилось всего двадцать девять лет, а он уже повидал столько смертей! Нику предстоит искупить вину многих поколений, чье родословное древо закончилось на Лусеро Альварадо.
С надеждой на то, что завтрашний солнечный день не будет уж слишком жарким, он заснул. Напоследок в его сон вторглись воспоминания о разговоре, произошедшем у походного костра возле сожженной дотла деревушки непокорных пеонов.
После свершенного «подвига» солдаты отдыхали. Отдыхал и он, запивая ледяной водой из источника добытую из чьих-то подвалов кактусовую водку.
Канун 1865 года
«Почему они все-таки противостояли нам, а не удрали оттуда, как трусливые зайцы? У них уже давно кончились патроны, а у половины этого сброда даже не было мачете, и все же они сопротивлялись!» – эти мысли не давали ему покоя.
Ник следил, как его солдаты обыскивали трупы убитых хуаристских офицеров – таких же офицеров, как и он. Он был офицером контргерильи, но чем он отличался от предводителя шайки разбойников? Лишь тем, что иногда государственная казна выплачивала ему жалованье золотом, а у этих офицеров золото было только на зубных коронках, которые сейчас выдирали его доблестные подчиненные, причем Лафранк и Шмидт соревновались в том, кто быстрее управится с этим делом. Контргерилья, а проще, банда отчаянных головорезов не соблюдала правил войны и не брала пленных. Да их и не могло быть. Пленных нечем было кормить и не на что было обменять.
– Эти канальи сражаются до тех пор, пока не упадут мертвыми. Кто им платит за это? Не иначе сам дьявол! – приговаривал старый капрал, ветеран Иностранного легиона.
Ник мог бы ему ответить, но смолчал. Им платил президент Хуарес, но не золотом, а тем, что заронил в их души мечту о свободе.
Солдаты теперь обращались к Нику с уважением и называли его «капитаном». Ему это казалось злой шуткой.
Его полковник, решивший провести недельку-другую на океанском берегу в Монтеррее в сопровождении неутешной вдовы старого алькальда, убитого неизвестно кем – собственными слугами или сторонниками Хуареса, – одарил Ника этим званием и вручил ему под начало свору злобных псов, которые называли себя специальным отрядом контргерильи.