Упреждение
Шрифт:
То есть он предложил им либо держать меня в яме, чтобы обменять на украинского военнопленного, либо сразу повесить, и дело с концом. Полная демократия. И пока он говорил, рассматривая и крутя в руках подаренные мне Тимуром часы, я смотрел на этих тринадцати-пятнадцатилетних пацанов и девчонок и думал: «Господи, откуда в их глазах столько ненависти? И как случилось, что в сорокамиллионной Украине не осталось ребенка, выросшего без ненависти к нам, русским? Сорок миллионов врагов, которые и детям своим, и внукам будут завещать: “Убей москаля!”
И словно подтверждая мои мысли, эта подростковая демократия высказалась громко и единодушно:
– Повiсити! Москаляку на гиляку!
– Вот видишь, – повернулся ко мне их командир. – Я пытался тебя отмазать, ты сам слышал. Потому шо я ще помню Пахмутову и Высоцкого. Но они вже ничого не знают, кроме Бендеры и Петлюры. И даже если вы Киев возьмете…
– Повiсити його! – продолжали орать подростки и даже вскочили, радостно скандируя, стуча о землю прикладами автоматов и подпрыгивая в такт своей речевки: – Москаляку на гиляку! Москаляку на гиляку!
Я вспомнил, что именно так, «Москаляку на гиляку!», то есть «Москалей на виселицу!», весело скандировали тысячи подростков на Майдане еще в 2014 году.
– Хай так, – сказал им командир. – Чурпак, твiй взвод робiт шибэницу!
Рослый парень с оселедцем на бритой голове радостно поднял двух сидевших рядом с ним подростков, и они тут же, на краю поляны стали ладить мне виселицу – небольшой постамент из трех вынесенных из землянки табуреток и бельевой веревки, которую Чурпак ловко перебросил через высокую ветку молодого дуба. Один конец этой веревки он закрепил за нижний сук дуба, а второй умело завязал в петлю.
И тут же «неуловимые», то есть те самые двое парней и девчонка, которые захватили меня в плен, буквально за шиворот подняли меня с земли, подволокли к табуреткам, а Чурпак набросил мне петлю на шею.
«Знаете ли вы, что такое смертный страх? – спрашивал Федор Михайлович, описывая свое состояние, когда он стоял рядом с эшафотом, на котором его должны были повесить. – Кто не был близко у смерти, тому трудно понять это…»
Я цитирую Достоевского, потому что своих слов для описания своего жуткого, так называемого животного страха у меня просто нет.
«Что, если бы не умирать? Что, если бы воротить жизнь? Какая бесконечность! И все это было бы мое! Я бы тогда каждую минуту в целый век обратил, ничего бы не потерял… уж ничего бы даром не истратил!» – писал Федор Михайлович, но у меня и таких мыслей не было. Сознание просто оцепенело, страх заледенил желудок, и теперь я знаю, что «животный страх» – это не от слова «животные», а от слова «живот», как у Ф.М. страх не смертельный, а именно «смертный».
– Ставай на табурет! – приказал мне Чурпак.
Но я не шевелился, ноги как отнялись. Когда-то давным-давно, в той, прежней жизни, от которой теперь у меня оставались последние секунды, мы снимали какой-то эпизод на мясокомбинате. Для оживления кадра режиссер приказал поставить в цехе десяток овец. Конечно, никто
Парализованный ледяным страхом, я не мог и шага ступить к табурету.
Весь отряд, все семьдесят подростков и даже бритоголовый командир замерли, ожидая пикантного зрелища.
Чурпак стал веревкой подтягивать меня к табурету, это был могучий парубок, и петля на моей шее затянулась так, что дыхание пресеклось…
Неожиданный рев двигателя и хруст ломаемых над головами веток заставил нас взглянуть вверх. Это, срезая дубовые и сосновые кроны, совершенно немыслимым образом спускался с неба на землю старый Т-34. Но метрах в десяти над землей он завис в воздухе с дулом, направленным на поляну, и громкий, усиленный мегафоном голос приказал:
– Бросай оружие! Всем лежать! Ни с места!
Я узнал голос Сереги Акимова, а он продолжал:
– Развязать пленного, или стреляю без предупреждения! Повторяю один раз…
Шокированный висящим в воздухе танком, Чурпак, тряся оселедцем, быстро сбросил петлю с моей шеи и финским ножом разрезал пластырь, связывающий мои руки. Я взглянул на танк, который стал не спеша снижаться. Когда его гусеницы зависли в полуметре от земли, голос Акимова приказал:
– Антон, на броню! Быстро!
Но быстро я не мог – левая нога уже горела и пекла до паха, и я, превозмогая боль, медленно заковылял к танку.
Тут кто-то из лежащих ничком юных петлюровцев украдкой подтянул к себе брошенный автомат и…
Танковый выстрел оглушил всю поляну, подрезанный снарядом дуб стал крениться и падать, а люк на танковой башне откинулся, из него высунулась фигура Тимура Закоева.
– Антон, быстрей! – закричал он мне. – Бегом!
Невзирая на боль в ноге, я уже бегом подскочил к танку, вскочил на гусеницу и чудом влез на броню.
– Всё! – закричал Тимур куда-то вниз, в башню. – Давай! Вира!
Ветки падающего дуба хлестали меня по лицу, но танковая броня уже возносила вверх, и автоматные очереди пришедших в себя юных петлюровцев бесполезно рикошетили от гусениц и танковой брони днища Т-34.
4
Копая по очереди одной шанцевой лопатой жирный украинский чернозем, мы легко выкопали узкую и неглубокую могилу, положили в нее Сашу Кириллова (вороны-курвы уже поработали над его лицом и ранами, не хочу терзать вас подробностями). Мы засыпали Сашино тело тем же черноземом и поставили деревянный, из двух дубовых веток, крест. Молитвы за упокой никто из нас не знал, мы просто постояли молча с минуту, сказали: «Пусть земля будет пухом!» – и ушли к нашему танку и к ручью, впадающему в Рудку.