Untitled.FR11

Неизвестно

Уже стемнело, когда они подъезжали к железнодорожному полотну. Паша еле различала за мокрым стеклом какие-то огоньки на переезде, в свете фар она уви­дела поднятый шлагбаум.

Это было последнее, что она видела из окна полуторки. Удар страшной силы сотряс машину, Пашу подбросило куда-то вверх, она почувствовала боль в ноге, потеряла сознание...

. Товарный поезд, с двумя сцепленными впереди паровозами, шёл без света, через полустанок с открытым шлагбаумом. После удара состав остановился через сотню метров. От деревянной кабины «полуторки» остались только щепки: кузов

с двигателем и осями отбросило за дорогу. Водитель, отброшенный на десяток метров, поднялся с земли, с минуту стоял, словно в трансе, с трясущимися нога­ми, потом стал ощупывать руками своё тело. Кроме ушиба колена, на нём не было даже царапины!

Паше повезло меньше: она висела вниз головой на буфере паровоза, её дер­жало длинное пальто, зацепившееся за металлические части. Правая нога была неестественно вывернута.

Вокруг паровоза уже ходили люди, кто-то подбежал к ней, её принялись сни­мать, и она закричала от страшной боли в бедре.

Дождь шёл не переставая, и Паша почувствовала запах угольного шлака, за­литого водой. Нестерпимая боль заставила её вновь потерять сознание.

Очнулась она в железнодорожной больнице, на топчане, над которым висела лампа. По лежащим на каталках инструментам она догадалась, что находится в хирургической. Стены с отвалившейся штукатуркой. Рядом стояла медсестра в не очень свежем халате. Она уже сделала Паше обезболивающий укол и сказала: «Ищут врача, подождите немного».

Наконец явился фельдшер. Пошатываясь, подошёл к раковине, стал мыть руки. Когда он взялся за инструмент, Паша поняла, что он пьян. Но фельдшер бодро принялся за дело, размотал кем-то наложенные в спешке бинты и стал на­кладывать швы на рану.

Что же он делает? Не обработав антисептиком рану, зашивает кожу с этими вкраплениями угольного шлака? Паша силилась что-то сказать, но от укола язык у неё не поворачивался.

Её отвезли на каталке на кровать, она уснула, а проснувшись под утро, увидела Лёню. Его вызвала Зина, и он ехал ночью из Алешков по раскисшей дороге, на машине с колёсами, обмотанными цепью.

– Лёня, давай срочную телеграмму Давиду Ильичу.
– прошептала Паша по­синевшими губами.
– Здесь, на станции, есть почта.

– Держись, Пашуня. Зиночка уже позвонила ему.

– Как Ваня? Ему не надо говорить!

– Мы сказали ему, что сломалась машина, а ты вывихнула ногу - утром тебе наложат шину, а потом ты приедешь .

Паша смотрела на Лёню, его мощные плечи, курносый, как у Зины, нос, такие же, как у неё, карие глаза, и ей казалось, что брат Вани явился из воздуха - в го­лове была одна мысль: как он здесь оказался?

В этот же день Давид Ильич прилетел сам, сел на своём У-2 в поле под Тало­вой. Не прекращаясь шёл дождь, висела низкая рваная облачность. Одному богу известно, как лётчик смог посадить свою машину.

К больнице подали ходок, запряжённый лошадью. Обычно на нём возили уголь, мокрая угольная пыль издавала тот же запах, что врезался в её память вместе с болью, и Паше стало опять плохо. Её накрыли брезентом, рядом сел Лёня, лошадь тронулась.

Участок дороги, засыпанный щебёнкой, состоял, казалось, из одних ям - каж­дая

неровность отдавала болью в ноге. Паша закусила губу, стараясь не кричать. Ехать было недалеко, но дорога показалась вечностью.

Давид Ильич стоял возле самолёта в кожаной фуражке, кожаном полупальто, по его щекам стекала вода.

– Пашуня, родная, ну и везучая ты! Что там коня - ты паровоз остановила! Не горюй, ногу подлечим!
– пробовал шутить обычно неразговорчивый Мильман, но увидев, что нога её развёрнута под девяносто градусов, а из покусанных губ течёт кровь, осёкся.

Пашу подняли в кабину трое мужчин, но из-за её ноги не закрывался «фонарь», пришлось запихивать ногу, и тут она не выдержала, закричала.

– Почему не вправили вывих?
– спросил Мильман у Лёни Марчукова.

– Да тут один костолом на всю округу, и тот пьяный!
– с досадой ответил тот.

* * *

Пашу привезли в переполненную областную больницу на улице Донбасской. Здесь рядом находилась городская тюрьма, а через дорогу - ЗАГС и военкомат, поэтому это место воронежцы называли перекрёстком четырёх несчастий.

Положили Пашу в коридоре, вместе с пленными немцами. Полдня, до вечера, к ней никто не подходил. Потом приехал Давид Ильич с Ниночкой, увидели всё, ужаснулись, пошли к главврачу. Палату для участника войны всё-таки отыскали.

– Паша, не волнуйся, выздоравливай, если что - попроси позвонить любую се­стричку. Завтра-послезавтра лечу за Ваней, погода вроде улучшилась. Держись!

– Храни вас бог!
– прошептала Паша вслед уходящим Мильманам.

Пришла сестричка Анечка - лицо доброе, сочувствует, и уже как-то легче -

стала осматривать ногу: «Не волнуйтесь, врач на операции, но скоро будет!» Уви­дела, что полоски металлической шины Крамара врезались в распухшую ногу, распорола подушку, достала из неё вату: «Я подложу, чтобы не так давило. Бин­тов и ваты не хватает, поэтому дают только в операционную».

Но и на второй день к Паше никто из врачей не подошёл. Появился Володя, сбежав с занятий в институте, всё в той же гимнастёрочке, обнял, расцеловал: «Тебе повезло, Пашуня! Если бы кабина была металлическая. страшно поду­мать! А эта - разлетелась на щепки и вам дала улететь!»

От него попахивало спиртным, брови на высоком ясном лбу сдвинулись, плот­но сжались губы: «Как это никто не подходит? Сейчас они все сюда явятся!»

– Володя, Володя!
– пробовала Паша остановить брата.

Володя бодрыми шагами направился прямо в ординаторскую. Там он обнару­жил нескольких мужчин в белых халатах.

– Кто из вас хирург?
– громко спросил он без прелюдий.

– В чём дело, молодой человек?

– Дело в том, что я - разведчик, брал «языков» в немецком тылу. А уж хирурга возьму - не пикнет! Пойдёт туда, куда скажу! Показать, как это делается?

– Да объясните, наконец, в чём дело?
– повысил голос немолодой мужчина с бородкой.

– Я должен объяснять вам? Вы объясните мне, почему вторые сутки к бывше­му фронтовику с вывернутой ногой никто из вашего брата не подходит?