Untitled.FR11

Неизвестно

Собственное возвращение в жизнь она не забыла. Долго не могла понять, что с ней: видит ли она сон или контуры людей реальность? Но укол в руку она по­чувствовала и снова погрузилась в сон, на этот раз без чёрных провалов. Потом Ивановна, пожилая медсестра, рассказывала ей:

– Доченька, когда ты заговорила в бреду, я и поняла - жить будешь! Всё звала Бореньку.

Как только Паша почувствовала возможность сидеть, попросила бумагу и ка­рандаш, стала писать письма. Неровные строчки расползались вверх и вниз, бума­га становилась мокрой от слёз. Она писала Ане, Зине, адресуя письма в Алешки.

Жив ли Иван, где Боря?

В обратном адресе Паша указывала полевую почту своей части - надеялась вернуться, не зная, что таковой уже не существует и все остатки войск командар­ма Ефремова отправлены в Москву на переформирование.

Из медсанбата Пашу переправили на станцию Новоторжскую. В лесу под Пыжов- кой снова разворачивался первый в Советской Армии сортировочно-эвакуационный госпиталь, вывезенный из этих мест в тыл в октябре сорок первого года.

По двухкилометровой узкоколейной дороге из Вязьмы сюда подвозили обору­дование и хозяйство госпиталя, строительный батальон готовил новые землянки в два наката на сто двадцать мест каждая. Люди работали день и ночь не пере­ставая: фронт не мог ждать, раненые из медсанбатов поступали в наскоро постав­ленные палатки.

Главврач госпиталя, посмотрев Пашины документы, коротко сказал: «Соглас­но приказу, я должен отправить Вас в Москву, в резерв Главного санитарного управления. Но я прошу задержаться здесь, оказать помощь госпиталю. У нас острая нехватка персонала!»

После отравления угарным газом Паша не могла принимать пищу, один вид еды вызывал у неё спазмы в желудке. Она похудела килограммов на десять, чув­ствовала слабость во всём теле, но лежать наотрез отказалась. Нечего ей занимать место, необходимое раненым!

Когда вместе с другими ей пришлось на платформе разгружать вагоны, у неё в голове шумело и передвигаться от вагона к машине с ящиком в руках быстро не получалось.

– Ей, девки, шевелись! Что вы, как сонные!
– зашумел из вагона разбитной солдатик с озорными глазами. Несмотря на прохладную погоду, он сбросил ши­нель и играючи выставлял деревянные ящики на край дощатого пола.

– Девки у тебя в колхозе остались!
– с вызовом откликнулась Паша, вытирая холодную испарину со лба. Девушка, проходившая мимо в надвинутой на самые брови шапке, повернулась к ней лицом, и обе замерли на мгновенье:

– Пашуня, ты, что ли? По голосу тебя признала!

– Катерина!

Подруги обнялись и стали прыгать на лужице из-под растаявшего снега. Лей­тенант, руководивший разгрузкой, недовольно глянул в их сторону.

– Паша, увидимся вечером. Я в инфекционном отделении, только сегодня при­была, вместе с грузом.

В эту ночь они говорили до тех пор, пока их не сморил сон. Долго послужить вместе подругам не удалось. Через неделю главврач вызвал к себе Пашу:

– Спасибо за помощь, но приказ мы всё-таки должны выполнять. Вам довере­но сопровождать раненого генерала в Москву, до госпиталя в Тимирязевке. Само­лёт за ним уже вылетел, будьте готовы .

Глава 11

МОСКВА ЗОЛОТОГЛАВАЯ

. Паша раньше не бывала в Москве, да и на самолёте ей пришлось лететь в пер­вый раз. Она ожидала увидеть город в руинах (слышала о том, что столицу немцы бомбили

непрерывно), и мирная жизнь на улицах, где все баррикады были убраны, работал транспорт, поразила её.

На аэродроме под Москвой их ждала специально оборудованная санитарная машина. Генерала в неё перенесли на носилках, и Паша снова устроилась рядом: весь полёт он спал после укола, а сейчас его тёмные глаза на обескровленном лице открылись, смотрели куда-то выше Пашиной головы. Из тела военачальника хи­рурги извлекли тринадцать осколков, требовалось срочное переливание крови.

На территорию Тимирязевской академии они въезжали в рассветных сумерках. Паша вышла из машины, и ей показалось, что их вывезли за город: главное здание было похоже на дворец, кругом аллеи деревьев, повсюду клумбы и цветочные вазы. Смотреть на эти красоты ей было некогда, тем более что деревья ещё стояли голые. Генерала забрали, а её повели в приёмное отделение госпиталя, здесь она сдала документы худенькой девушке, имевшей очень усталый вид. Несмотря на это, она оказалась разговорчивой. Когда узнала, что Паша прилетела из Вязьмы, стала задавать вопросы:

– Ну, как там? Наши наступают?

– Наступают. Вязьма наша, - сдержанно ответила Паша.

– Ой, что это я! Лучше я напою тебя сейчас чаем, наверно, всю ночь без сна! Впрочем, я тоже не спала! Меня зовут Рая, пошли со мной.

Она привела Пашу в маленькую комнату, где стояли две кровати и небольшой столик. Паша развязала свой вещмешок и стала доставать оттуда сухари, галеты, банку тушёнки. Но перекусить ей не пришлось. Пока Раиса бегала за кипятком, Паша, не сняв шинели, свалилась на койку и мгновенно уснула.

На следующий день Пашу приняла у себя военврач Усольцева, исполняющая обязанности заместителя главного врача госпиталя. Женщина в очках показалась ей строгой. Она посмотрела Пашины документы, предписание, в котором значи­лось явиться в Главное санитарное управление, ещё раз оглядела её.

– Вы были в окружении под Вязьмой?

– Да, меня спасла местная жительница, спрятав у себя. Времянка, где мы с её дочерью прятались в подвале, сгорела. Её дочка погибла, я осталась жива.

– У меня к Вам предложение. Надо поработать в приёмном отделении госпи­таля. Там девочка осталась одна, и пока никого не прислали. С Главным управле­нием я согласую.

Паша осталась работать в знаменитой «Тимирязевке», а точнее, на том пятач­ке госпиталя, куда привозили раненых. Её пространство было ограничено при­ёмным отделением с рядами носилок, выставленных в коридоре, и комнатой, в которой она ела и спала. Здесь проводила она полные сутки, чередуясь с Раисой Усольцевой, дочерью военврача Усольцевой.

Началась весна. Липы покрывались молоденькими листочками, зеленела тра­ва, полюбоваться этими картинами можно было в те редкие минуты, когда уда­валось выскочить на улицу. Теперь Паша уже знала, что находится не на окраи­не Москвы, а на территории старинной усадьбы «Петровско-Разумовское», где обосновалась Московская сельскохозяйственная академия. Обо всём этом ей рас­сказывала Раечка, обещавшая сводить Пашу к Большому Садовому пруду, возле которого, как она уверяла, любили прогуливаться посещавшие эти места Коро­ленко, Лев Толстой и Чехов.