Универмаг
Шрифт:
– Только одну. Правую, — поправила старушка, вытягивая шею к телеэкрану: — Батюшки! Народу-то! Мильён! — Она нащупала стул и осторожно, бочком присела, не спуская глаз с экрана. — А может, отсюда приметим? Поди, не игла. Подбавь-ка свету.
Сазонов повернулся спиной. Он решил продолжать работу. Пусть сидит, надоест — уйдет. Хотя определенно знал, что подобным старушкам быстро ничего не надоедает.
Бабка тяжело ворочалась в своем ватном одеяле.
– А ты мне платок продай, — вкрадчиво промолвила она. — На том и порешим. Вчера давали. Чуть меня не зашибли... Пуховый. С кистями.
– Ну давали. Для плана. Кончились.
– Ко-о-ончились...
Сазонов решительно повернулся к старухе в своем вертящемся кресле — и в дверях увидел директора.
Просительница, перехватив потяжелевший взгляд Сазонова, живо соскочила со стула и шагнула к Фиртичу, почуяв в легко одетом мужчине большое начальство. Она принялась торопливо пересказывать свою печальную историю и в заключение потребовала компенсацию: пуховый платок. Потому как очень любила эту варежку, без нее совсем пропадет.
– Приходите к закрытию, — решил Сазонов. — Найдется варежка — вернем. Народу будет поменьше, я по радио объявлю.
– Не найдется, — проговорил Фиртич, подавляя улыбку.
– Не найдется, — торопливо согласилась старушка.
– Не найдется, — повторил Фиртич. — Потому что в кармане она у вас.
– Де?! — Она испуганно сунула руку в карман, выдав себя с головой.
– Тащите, тащите! — Фиртич все еще сдерживал смех.
Старушка извлекла вторую варежку.
– От те на! Здрасьте! — поздоровалась она с варежкой. — Как же ты туда попала? — Ей было стыдно. И она не скрывала этого: смотрела в сторону, шмыгала носом. Как школьница... — Платок мне нужен. Вот оно как, — бормотала она, бочком продвигаясь к двери.
– Минуточку, гражданка, — остановил ее Фиртич.
Старушка замерла. Короткие реснички моргали часто и жалостно. А губы — сухие, запавшие — что-то бормотали в оправдание.
Фиртич подошел к телефону и набрал номер.
– Антонян? Вы вчера торговали пуховыми платками. Что-нибудь осталось? Один, один... Спасибо, Юрий Аванесович. — Он положил трубку и повернулся к старушке. — Поднимитесь лифтом на пятый этаж. Скажите вахтеру, что директор направил...
– Батюшки, — обомлела старушка. Она представила, как расскажет эту историю завтра в очереди.
– Найдете заведующего отделом Антоняна. Запомнили?
– Ей-ей. Племяш мой Антон, — закивала старушка, не веря своему счастью. — Учитель он.
– От директора, скажете. — Фиртич с сомнением оглядел балахон с лисой и вздохнул. — Ступайте.
Повторять не пришлось — старую сдуло как и не было. Лишь улыбка еще держалась какое-то время в кабинете главного администратора.
– Испортила настроение бабка, — проговорил Фиртич. — Вот в гладильне бабушки. Тигрицы! А такие, — он кивнул в сторону двери, — душу тревожат. И не виноват ни в чем перед ней, а такое чувство... — Фиртич помолчал. — Пытался пройти через третий этаж. Куча мала! Вместо одной очереди стало две. Все перемешалось.
Сазонов почувствовал, что краснеет. Он был убежден, что директор знает о его распоряжении разделить очередь... Вздохнув, с надеждой повернулся к экрану: может, уже угомонились? Нет, все бурлит. Внезапно его лицо напряглось. Он переключил изображение на крупный план... В круговерти торгового зала, раздвигая толпу, пробирался начальник управления торговли Барамзин. За ним гуськом, словно за ледоколом, спешили Полозов, Гарусов. И еще, и еще... Человек десять, не меньше.
Толпа сминала их строй, разрывала, закручивала... Вот Гарусова швырнули в сторону. И он, отчаянно работая локтями, пытался нагнать своих.
– Какой стыд, — шептал Сазонов, — какой стыд! Что они теперь подумают... — Он обернулся к директору. — Вы знали о визите, знали! И приказали продавать эти проклятые шапки. — Голос его дрожал.
Фиртич поднялся с места. Взял Сазонова под руку.
– Это вы распорядились сделать две очереди?
Сазонов лизнул пересохшие губы и уныло кивнул.
– Вы молодец, Павел! Я рассчитывал на эффект. Но такого не ожидал. — Улыбка сияла на крепком лице Фиртича. — Надо было сделать три очереди, Павел. Десять! Чтобы они лезли по головам, по стенам. Чтобы им обрывали пуговицы и оттаптывали ноги... Вы просто молодец! Я боялся, что они пройдут служебным подъездом. Ан нет, неплохо я знаю нашего управляющего...
Не отводя озорных глаз от экрана, Фиртич ходил по кабинету.
– Я отправляюсь к себе. Прошу вас, свяжитесь с Мезенцевой, Индурским, с главным бухгалтером... Срочно ко мне, да и сами приходите. — И словно невзначай Фиртич обронил: — Скажите, Павел... вы не писали никакого письма в управление?
Сазонов подобрался. Вот зачем явился директор. Опять какая-нибудь сплетня.
– Нет, — вяло молвил он и, спохватившись, горячо добавил: — Клянусь вам, нет. Честное благородное слово.
Фиртич смотрел в настороженные глаза Сазонова. В них билось отчаяние — ему могли не поверить.
– А сестра?
– Нет! — выкрикнул Сазонов. — Она тоже ничего не писала. Она порядочный человек.
– Именно поэтому она и должна была написать, — сказал Фиртич. — Вы даже не спрашиваете, что за письмо. Стало быть, знаете, о чем можно написать в управление?
Сазонов вскинул густые мальчишеские ресницы.
– Да, знаю... Но это еще ни о чем не говорит.
Фиртич нажал кнопку. Экран вспыхнул дневным светом, и вся панорама просторного зала стянулась в светящуюся точку в центре слепнувшего стекла... «Что это я? Зачем я сюда пришел? — думал Фиртич. — Допустим, он и написал. Или его сестра. Они поступили как нормальные люди. Что ж, будет еще одна трудность, которую надо преодолеть. Шире надо смотреть на вещи, шире. Не унижать себя мелочностью...»
– Так я жду всех, Павел Павлович. — Фиртич взглянул на часы. — Через полчаса в моем кабинете... И, пожалуйста, забудем наш разговор. Я жалею о нем.
Он дружески коснулся плеча молодого человека.
4
Дежурный по опорному пункту охраны порядка Универмага сержант Пинчук люто ненавидел спекулянтов. Почти тридцать лет жизни он отдал борьбе с этой нечистью. И порядком притомился. Не то, чтобы он хуже себя чувствовал физически — нет. Пинчук по-прежнему здоров, бронзовый загар въелся в кожу лица, шея вышла на одну линию с затылком, придавая сержанту монументальный вид. Со сном стало хуже! Раньше сержант валился в кровать и просыпался ровно в шесть без будильника. А теперь не то — сны замучили. И что характерно: одни и те же. Спекулянты! Началась эта беда примерно год назад. С небольшими вариациями, но, в общем-то, один и тот же сон... Снилась тетка с огромными зубами. Подчиняясь требованию сержанта, тетка снимала зубы, а под ними, аккуратно так, бирками наружу были сложены джинсы... Это ж надо, такой сон! Выходило, что сержант отправлялся спать как на работу. А разве это дело: днем работа и ночью работа! Лошадь не выдержит...