Унесенные за горизонт

Кузнецова Раиса Харитоновна

– Поставили?
– он внимательно посмотрел на меня.
– А Василий, по-моему, нет.

– Для меня это уже неважно.

– А книги-то у вас подобраны - со вкусом!
– вдруг сказал Игорь.

На последний поезд в Москву он опоздал. Предложил поболтать до утра. Но сил у меня уже не было, а завтра - рабочий день.

Дала подушку, одеяло и, спустившись вниз, постелила в зале судебных заседаний.

– Сидеть в таких залах приходилось, а вот лежать - нет!
– пошутил он.

– Надеюсь, сидели не на скамье подсудимых?

– Упаси боже! Только в качестве зрителя, даже в свидетелях никогда не проходил!

Я

разбудила его до прихода уборщицы, и он, полусонный, уехал, взяв с меня обещание когда-нибудь снова напоить его чаем. И с той поры зачастил.

Приезжал поздно, усталый, говорил, что после съемок, и всегда целовал мне руки. Я стала «готовиться» к его визитам, кормила не как в первый раз, а покупала и сыр, и масло, и колбасу. И - уже по традиции - он ночевал в зале судебных заседаний. Уезжал рано, незаметно, только Нюра-уборщица знала о ночном госте.

Что скрывать, мне льстило, что мой друг - сын известного московского профессора, красавец, инженер двадцати семи лет, который, к тому же, снимается в кино.

Прошло не больше месяца со дня нашего знакомства, как Игорь предложил мне «руку и сердце».

Я сделала вид, что удивилась, и сказала все, что положено говорить в таких случаях советским девушкам: что ценю его дружбу и ни о какой любви не думала; а если у него и в самом деле есть подобные чувства, то их следует проверить временем.

– Как ты не понимаешь! Я влюбился в тебя с первой минуты!
– закричал он.
– И все это время проверял себя и понял, что больше так не могу! Я хочу, чтоб ты принадлежала мне вся! Вся!

Но я продолжала упорствовать:

– Ты мне дорог как друг, и не больше!

– Тогда...
– его полные губы задрожали, - тогда мы видимся в последний раз. Прости, но сдерживать свою любовь у меня не хватает сил, а обидеть тебя - не могу.

– Что ж, - сказала я как можно равнодушней, - уходи.

И он ушел. И это меня и удивило, и озадачило. А может, и правда, ему нужно было только «это»? А если он любит меня, разве ему так трудно потерпеть? Ради нашей дружбы?

Вечерами в пустом двухэтажном здании появлялись шорохи, стуки; иногда потрескивала деревянная лестница, и всякий раз я замирала - шаги? Его шаги? Я злилась на себя, что оттолкнула, обидела, что не уговорила сохранить такие хорошие наши отношения, и вот - потеряла и друга, и собеседника; и презирала себя за то, что не умею быть одна, что так зависима от «общения» - назвать свою тягу к Игорю чем-то иным, похоже, мне не приходило в голову. И как наяву видела: вот он врывается в мою комнату, пропахший снегом и ветром, и, не раздеваясь, целует, как всегда, мои руки...

Но его не было, не было!... Хотела броситься в Москву, но оказалось - не знаю адреса! Не знаю, где он живет!

Я скучала отчаянно...

В тот день судили кассира крупного треста. Много лет он честно служил на своем посту. Через его руки прошли миллионы наличных денег: он выдавал зарплату, авансы, командировочные. И вдруг, получив в банке кругленькую сумму, исчез. Его арестовали в Курске, в ресторане, где он «кутил» и устроил драку.

– Как же это случилось?
– задал ему вопрос судья.
– Честно, почти тридцать лет вы работали и вдруг за пять дней кутежа потеряли и доброе имя, и свободу!

Обвиняемый в ответ заплакал.

Судья зачитал приговор - пять лет лишения свободы. Подсудимый, не скрывая радости, широко улыбнулся. Это

не прошло мимо судьи. Когда он был чем-то возмущен, его латышский акцент становился заметнее.

– Чему вы улыбаетесь?
– строго спросил он.
– Каждый день гулянки вам обошелся годом тюрьмы!

Осужденный выпрямился и сделался как будто выше ростом.

– За тридцать лет честной работы у меня не было ни одного праздника, гражданин судья. А эти пять дней я буду помнить всю жизнь!
– нагло и весело сказал он.

– Жаль, не знал вашей арифметики раньше, - зарычал судья, - а то, не правда ли, товарищи народные заседатели, мы бы сделали эти «праздники» более дорогими!

Заседатели согласно закивали ^[8] .

Вечером я оформляла протокол. А потом хлопнула дверь, загрохотали по лестнице тяжелые шаги, и тотчас затопила волна счастья. Игорь, швырнув пальто на пол, крепко обнял меня и, усадив на кушетку, опустившись на колени, стал целовать мои перепачканные чернилами пальцы.

8

Адвокат осужденного потом использовал этот диалог как аргумент для кассации. Но это не помогло. Однако судье было указано на недопустимость ведения диалога с осужденным

– Ну, зачем, зачем ты меня оттолкнула? Столько времени мы потеряли! Столько мрачных и скучных дней! Скажи, ты ждала меня?

– Да, - призналась я, - мне было пусто и одиноко.

– Дорогая, - он поднялся и прижал меня к себе, - ведь это и есть любовь! Я приехал, не выдержал... ты выйдешь за меня замуж? Выйдешь?

– Да, - как зачарованная, ответила я.

Заручившись моим согласием, Игорь улегся на кушетку и быстро уснул, а я еще долго любовалась красивым холеным лицом. Страх перед будущим - а вдруг его любовь просто выдумка?
– сменялся гордостью, что меня, в общем-то, не очень красивую, хотя и «умную» девушку (в этом меня давно уверили «поклонники», водившиеся со мной в детстве) полюбил такой человек. И другие, правильные мысли посещали меня в ту бессонную ночь: «Кто он?
– спрашивала я себя.
– Ведь я его так мало знаю!» Но когда он открыл глаза и, вскочив, счастливо засмеялся и прижал меня к себе, я тут же позабыла про все сомнения.

– Собирайся, мы идем в ЗАГС, – сказал Игорь. И хотя мое сердце полнилось гордостью от серьезности его намерений, я ответила:

– Так сразу?

Регистрацию брака в ЗАГСе я считала «отрыжкой мещанства».

– А зачем откладывать? Мы и так много времени потеряли. А мой отец - законник, профессор права, он не признает нас, если мы не зарегистрируемся! Так что все придется делать по форме, как полагается.

Его доводы я слушала с большим удовольствием: мне льстило, что этот человек станет моим законным мужем. А он в эти минуты «уговоров» был особенно хорош - голубые глаза с длинными мохнатыми ресницами светились от вдохновения, и то и дело красивым движением головы он откидывал с высокого лба каштановые волосы. Даже бородка, этот буржуазный анахронизм, сейчас удивительно была к месту на его скульптурной лепки лице. И я, вдруг лишенная собственной воли, подчинилась. Лишь для виду, что немножко сопротивляюсь, сказала: