Унесенные ураганом
Шрифт:
А ведь с него станется.
– В самом деле, – шептала Ник, осторожно отодвигая дверь и направляясь к любимому плетеному креслу. – Что за надутое ничтожество! – Она вонзила в содержимое стаканчика ложку. – Я, видите ли, должна выбросить из головы, зачем он явился сюда, вырядиться, как куколка, и отправиться с ним на кукольное свидание. – Она засунула полную ложку в рот и оставила ее там, давая нежной смеси какао, бананов и орехов плавиться на языке. Со стоном закинула голову назад и закрыла глаза: внутренний спор не утихал. – Решил, будто он такой
– Это зависит он того, чем пахнут презервативы.
Николь с воплем вскочила, и мороженое полетело на пол. Она Повернулась к темному углу, где должно было стоять еще одно кресло. Лунный свет блеснул на прекрасных зубах, открытых в улыбке.
– Какого черта вы здесь делаете? – возмутилась Ник.
Он пододвинулся ближе – на едва освещенном лице появилось насмешливое выражение.
– Я не хотел пугать вас. Думал, вы сейчас вернетесь домой. У нас ведь...
– Вы сошли с ума, если считаете, что я стану проводить время с...
– ...с надутым ничтожеством. Возможно, это повышение, ведь раньше я был нахалом с толстым кошельком. А что это я вроде бы слышал про неотразимого соблазнителя?
Уставившись на непрошеного гостя, Николь дала глазам приспособиться к освещению настолько, чтобы разглядеть белую рубашку с пристегнутыми кончиками воротника и закатанными выше локтей рукавами.
Не сводя глаз с Квина, она наклонилась поднять стаканчик с мороженым. Взгляд Квина сместился вниз, неторопливо путешествуя по ее телу. Николь, вздрогнув, вспомнила, в чем она сейчас. Обтягивающая, весьма откровенная блузка и белые кружевные трусики.
– По-вашему, так надо наряжаться для торжественного случая? – усмехнулся он. – Не то чтобы мне это не нравилось. Но очень уж... непринужденно.
Не собираясь смущаться, Николь выпрямилась. В другое время она бы закрылась руками или одернула очень уж нескромную блузку. Но что-то было в Макграте, заставляющее ее стоять перед ним полуголой, и пусть его пускает слюнки.
Она показала ему стакан:
– Я ужинаю с фирмой «Бен и Джерри».
– И не хотите пригласить меня присоединиться?
– Вообще-то... – Она вытащила полную ложку и поднесла ко рту. Лизнула мороженое, искоса следя за его реакцией на чувственное движение. Прикрыла глаза и томно вздохнула. Проглотила мороженое и открыла глаза опять. – Нет.
Он отклонился назад, в глубокую тень. Николь вернулась в кресло и принялась трудиться над следующей ложкой. Вкусное мороженое никогда не доставляло ей такого развлечения.
– Почему вы не сказали мне, что «Морской ветерок» построен вашим прадедом?
Ложка застыла, будто мороженое превратилось в камень.
– Как вы узнали?
– Поговорил с местными.
Все удовольствие поддразнить мужчину исчезло. Нечего ему знать, почему гостиница так много значит для нее.
– Это уже история, – спокойно ответила она, прилежно набирая в ложку очередную порцию мороженого, –
– Ага. И поэтому для вас так важно сохранить гостиницу в своих руках. Дом связывает вас с отцом, умершим, когда вы были маленькой девочкой.
Николь со стуком поставила стакан на столик и вперила в противника гневный взгляд.
– Какое вам до этого дело, господин капиталист? Для вас это просто участок на берегу океана, из которого можно извлечь кучу денег. Ни мое прошлое, ни моя семья не имеют к этому отношения.
– Может быть. А может, и нет. – Голос из темноты смягчился, и послышалось шуршание кресла, пододвигаемого ближе, туда, где лунный луч высветил знакомые черты. – Нужно все стороны сделки принимать во внимание.
Девушка свернулась в кресле, подобрав обнаженные ноги под себя.
К ее удивлению, Ник протянул руку и коснулся ее, посылая электрические сигналы сквозь все ее тело.
– Вы потому купили курортную гостиницу, что ее строил ваш предок?
– Я купила ее потому, что она многое для меня значила. Живое сердце острова. Душа городка, принявшего меня малюткой-сиротой. То, что здесь труд моего прадедушки... ну, это тоже имеет значение. – Она встала: подальше от него, а то что-то кружится голова. – Вы не поймете.
Но Квин уже стоял прямо перед ней, и запах его лосьона смешивался с ароматом влажного морского воздуха.
– Я отлично понимаю вас. Мой отец был строителем, – тихо проговорил Квин, приподняв локон ее волос и задумчиво играя им. – Он придумывал и возводил прекрасные дома. Я работал вместе с братьями и с ним каждое лето с тех пор, как смог надеть инструментальный пояс. В поте лица мы стучали молотками, таскали панели, заливали бетон, клали мостовые плиты. И то, что получалось, стоило миллион и выглядело на десять, и здорово было думать: «А ведь я строил это».
Пораженная этой речью, Николь молча глядела на него.
Уронив локон, он взялся за другой, пододвинувшись еще ближе, почти вплотную к голым ногам и мало что прикрывающей блузке. Николь задержала дыхание, а он продолжал:
– Однако папа считал, что строить дома для богатых – это не то, к чему стоит стремиться в жизни. Он хотел, чтобы мы, его дети, в таких домах жили, носили белые воротнички и работали головой, а не руками. Вот и выпер нас всех – Кама, Колина и меня – на такую жизненную дорогу, по которой идут с чистыми ногтями и в отглаженных костюмах.
– И вы достигли небывалого успеха в жизни, – с трудом выговорила Николь.
– По папиному мнению, да. Но я умею уважать созданное вашим прадедом – и то, что вы пытаетесь сделать.
Надежда зажглась в сердце Ник, но она не была способна сейчас насладиться ею. Сила мужского желания угнетала ее, она задыхалась. Свободная от локона рука уже уверенно держала Николь за талию, губы находились в паре дюймов от ее лица.
Кровь прилила к напрягшимся грудям, между ног будто завязался тугой узел. Она взглянула ему в глаза, потом ниже, на прекрасный, жаждущий рот.