Уна
Шрифт:
Альфред казался встревоженным и разочарованным: эта рука вовсе не говорила в пользу версии о вивисекции.
– Но почему именно рука? И зачем все это?
– требовал он разъяснения, делая жест, охватывающий всю комнату.
– Отвечу в порядке заданных вопросов. Рука или вернее - кисть потому, что это самый совершенный из существующих инструментов, и я, разумеется, не могу придумать ничего лучшего. А "все это" - потому, разумеется, что я однажды натолкнулся на решение главной загадки и мне захотелось, в порядке проверки теории, создать совершенное существо
"Черепахи" были первым шагом. У них было достаточно мозга, чтобы жить и вырабатывать рефлексы, но слишком мало, чтобы развить конструктивное мышление. На том этапе такой необходимости не было.
– А вы думаете, что ваше "совершенное творение" обладает "конструктивным мышлением?" - спросил я.
– Мозг у нее не хуже вашего, а по объему даже больше, ответил Диксон,-хотя, конечно, она нуждается в опыте, то есть в образовании. И все же поскольку ее мозг уже полностью развит, то обучение идет гораздо быстрее, чем, например, у ребенка.
– А можно нам познакомиться с этим... с ней?-спросил я.
Диксон разочарованно вздохнул.
– Люди всегда хотят перепрыгнуть через промежуточные этапы, прямо на готовенькое. Ну, да ладно. Только сперва маленький опыт, ибо боюсь, что ваш друг еще не совсем убежден.
Он подвел нас к шкафу с хирургическими инструментами и открыл дверцу холодильного отделения. Вынул оттуда бесформенную белую массу, положил ее на стол. Потом откатил стол в тот конец комнаты, где стояла электрическая аппаратура. Из-под бледной аморфной массы торчала человеческая кисть.
– Бог мой!-воскликнул я, - да ведь это биллова "подушка с ручками".
– Да, он не так уж ошибался, хотя, судя по вашим словам, и прибавил кое-что от себя. Эта штука-мой главный помощник. У нее есть все нужные системы: пищеварительная, нервная, дыхательная. Фактически она живет. Но существование у нее не очень интенсивное - по сути дела она служит стендом для испытания только что собранных органов,-и, возясь с аппаратурой, добавил: - Если вы, мистер Уэстон, хотите убедиться... разумеется, не испортив ее, что "подушка" не живая, то прошу вас...
Альфред осторожно приблизился к белой массе. Он уставился на нее сквозь очки внимательно, но с отвращением. Испытующе потыкал в нее указательным пальцем.
– Значит, в основе лежит электричество?
– спросил я Диксона.
– Возможно. А, возможно, и химия. Не думаете же вы, что я раскрою вам все свои секреты?
Он взял бутылку с каким-то серым раствором и отлил немного в мензурку. Закончив приготовления, сказал:
– Удовлетворены, мистер Уэстон? Мне бы не хотелось, чтобы потом меня обвиняли в каком-нибудь жульническом трюке.
– Она не кажется мне живой,-осторожно признал Альфред.
Мы смотрели, как Диксон прикреплял к аморфной массе электроды. Затем он тщательно выбрал на ее поверхности три точки и в каждую из них ввел при помощи шприца немного серо-голубоватой жидкости. Затем дважды опрыскал всю массу из нескольких пульверизаторов. Наконец, в быстрой последовательности защелкал переключателями.
–
Прошло три минуты, и аморфная масса начала слабо пульсировать. Постепенно пульсация учащалась и усиливалась, пока по массе не побежали длинные ритмичные волны. Затем она не то осела, не то перевалилась на один бок, обнажив спрятанную раньше руку. Я увидел напряженные пальцы, старающиеся ухватиться за гладкую поверхность стола.
Мне кажется, я закричал. Пока пальцы не задвигались, я ведь не мог заставить себя даже поверить в возможность того, о чем говорил Диксон.
– Дружище!-вскричал я.-А если то же самое проделать с трупом...
Он отрицательно качнул головой:
– Нет, не получается. Я пробовал. Вероятно, это можно назвать жизнью. Но она в чем-то совсем другая, чем у нас. В чем тут собака зарыта, я пока еще не разобрался...
Другая или нет, но я понимал, что вижу перед собой начало настоящей революции, открывающей необычайные перспективы. А в это время этот кретин Альфред топтался вокруг стола, как будто был в цирке и его вызвали на арену, чтобы удостовериться, что никакого жульничества с зеркалами и бечевками нет и в помине. И он получил по заслугам, когда его стукнуло электрическим разрядом напряжением в несколько сотен вольт.
– А теперь, - сказал Альфред, убедившись, что в принципе гипотезу об обмане придется исключить, - нам хотелось бы осмотреть то "совершенное творение", о котором вы говорили.
По-видимому, он все еще был далек от понимания истинной сути показанных нам чудес, и вбил себе в башку, что какое-то преступление все же имело место и что надо лишь собрать улики, нужные для правильной судебной квалификации преступного деяния.
– Хорошо, - согласился Диксон.
– Между прочим, я назвал ее Уной [Одна, уникальная, единственная (лат.).]. Другие имена не подходили по смыслу, а так как она безусловно единственная в своем роде, так пусть и будет Уной.
Диксон подвел нас к самой большой клетке, последней в ряду. Стоя на Некотором расстоянии, он окликнул ее обитательницу. Не знаю, что я ожидал увидеть, как не знаю и того, что именно надеялся увидеть Альфред. Во всяком случае, воздуха, чтобы прокомментировать то, что, тяжело ступая, двигалось к нам, у нас обоих не хватило.
"Совершенное творение" Диксона было самым ужасающим гротеском из тех, что можно вообразить наяву или увидеть во сне. Попытайтесь, если сможете, представить себе конический панцирь из какого-то стекловидного вещества. Закругленная верхушка конуса находилась на высоте добрых шести футов от земли. Диаметр основания составлял четыре фута шесть дюймов, а, может, и больше. Вся эта штука поддерживалась тремя короткими цилиндрическими ногами. Еще были четыре руки, пародировавшие человеческие, торчавшие из сочленений на середине туловища. Глаза, расположенные дюймах в шести ниже верхушки конуса, внимательно смотрели из-под роговых век.