Умри, старушка!
Шрифт:
Пилила ссадины из фляжки (это был виски, его терпкий аромат мгновенно выскочил из узкого горлышка) и облизала их фиолетовым языком. Залпом выпила полчашки дымящегося глинтвейна, посмотрела (долго-долго) мне в глаза и вдруг театрально прикрыла губы ладошкой — признак крайнего изумления.
— Спааайк! (О, как чарующе и похотливо у нее это получается!) А у тебя скула разбита!
— Бля! Где, бля! Мне же, бля завтра в контору идти, бля! — я облапываю свою рожу и действительно, нахожу под скулой что-то засохшее, отдающее при касании болью. Аааа! Это же привет с дерби!
Джой встает передо мной (я все на той же табуретке). И медленно нагибается, так что ее сладкие, как груши, сиськи оттягивают майку вниз,
А потом объявляет, извращенка неполноценная, что у меня глубокое рассечение и его надо зашить. Наверно, я все-таки напился к концу этого дня и согласился. Пиво-пиво-пиво-глинтвейн, плюс еще этот экзотический петтинг. Джой мгновенно вильнула попой и убежала за иголкой. Когда была проткнута первая дырка это начало главы. А когда был сделан последний, пятый, шов — я выложил ей всю подноготную этого дня.
После чего я срубился. Как мертвый. Последним туманным воспоминанием был именно туман, обволакивающий мою постель, из которого высовывались темные руки и стягивали с меня одежду. Но мы не трахались (впрочем, не ручаюсь).
Утро началось… Всегда бы так! Женский голос с сексуальными фриритюрами выводит что-то нерусское на кухне, из которой доносятся запахи крепчайшего чая и чего-то по-настоящему вкусного, что могут готовить только женские, пусть и обезьяньи, руки.
Когда я выходил на работу, Джой попрыскала меня туалетной водой («Мммм, какие у тебя слаадкие духи»), поправила галстук поцеловала дело рук своих на левой стороне лица — и нагло осталась в моей норе. Дорога до метро была посвящена размышлениям, насколько серьезно и надолго это расовое бедствие в моей норе, как ее послать на хер и стоит ли вообще это делать. А дорога в метро до офиса — придумыванием удобоваримых объяснений по поводу непрезентабельности рожи, порочащей своими повреждениями (за ночъ вокруг шрама расплылся лиловый фингал) звание клерка нашей компании. В метро в этот час уже схлынул поток кузъмичей и было время мелких служек, вроде вашего покорного слуги, которые зарабатывают деньги якобы головой, но их (денег) еще недостаточно для покупки тачилы. Я понимал, что сейчас неотличим от многих (во всяком случае, правой стороной), и ловил себя на каком-то патологическом удовольствии от такой мимикрии. На эскалаторе! мне встретился любопытный персонаж, кото I рый сошел бы за моего зеркального брата (бе-1 лый верх/черный низ, галстук, папка, коротки стрижка с бачками}, если бы повреждения кож- [ных покровов у него не были бы на лбу, Мн' уставились друг на друга, а когда эскалаторы I уже разносили нас, дружно усмехнулись. Дери: дейз, че тут. И хотя мы с ним вполне мош оказаться друзьями, в этот последний час перщ! засовыванием башки в хомут мы были на одной стороне баррикады. Зуб даю, он тоже пиз-дит деньги в конторе (хотя, кто их не пиздит: Даже там, где брать, казалось бы, нечего}.
Мое появление па пороге офиса было ветре-1 чено еще более шумно, чем обычно, я даже растрогался в лучах многочисленных симпатий. Компьютерный маньяк Витя тут же потащи;, меня в курилку, куда за нами отправилась добрая половина сотрудников, и даже некурящая Ирма мужественно встала в облако дыма, прижимаясь мягким боком к моей руке. Все расспрашивали меня о новом шраме, о похоронах (я чуть не ляпнул — кого хоронили? таким далеким стал тот день). Болтая языком, я щурился от дыма и решал в уме пси-задачку: почем;, они вес так меня любят? Неужели они настолько противны сами себе? С сожалением затянувшись напоследок, все; кидают окурки в банку из-под кофе и гуськом идут обратно в офис. Рабочий день начался.
Я подхожу к своему месту и почти огибаю уже стол, чтобы плюхнуться на стул, к которому никак не может привыкнуть
— Ииирмаа! ОН звонил?!!! — мне становится ясен ее таинственный блеск в глазах. Одновременно я чувствую легкий укол легкого разочарования. Я-то уж было подумал… Такое у нее мягкое тело…
— Звонил-И. И очень просили передать…
— ЧТО?! Что передать? Кто!?
— Лариса с Катей. (Ирма знает, понаслышке, конечно, про всех моих закадык.)
— ОЙ! Почему Лариса? — то, что на связь вышел не Пес, а кто-то еще, меня… ни одно из слов (обеспокоило, насторожило, испугало) здесь не подходит. — Чтобы ты позвонил ей на сотовый.
— Где они?
— Во Франции, я же тебе отметила, — она мотнула головой.
— Почему порознь?
— Не знаю.
Сотовый со всемирным роумингом у Ляли с собой, но она берегла оставшиеся на счету центы для всяких экстремальных случаев. Значит, наша с братом биография остается один на двоих (би-графия?). Набирая восьмерку, л искренне молился за то, чтобы говень у брата была такой же несерьезной, как и у меня. Одни лишь нервишки- Вчерашние мои ощущения казались глупыми, и я отказался полубессознательно их воспринимать. Че я так завелся ш-з: одной чиксы? Это было что-то, чего я никощ не испытывал, но это мне чуждо, мне НЕ нужно. Это злило, было в этом что-то унизительное. Я многое могу перетерпеть, многое — не могу. Например, унижение. Мозг вычеркивал и вычеркивал эти глаза, и я не противился этому — это включился инстинкт сохранения целостности моей личности. Потом я вспомнил, как опрокинул этого мажора у клуба, а потом — вчерашнее дерби. И вот (в первый раз за эти сутки) я очутился в знакомой тарелке — и улыбнулся сидевшей за соседним столиком Ирме, Она тоже улыбнулась. Восьмерка была хронически занята, как всегда бывает, когда надо позвонить.
Я продолжал дозваниваться, делая по возможности сосредоточенное лицо, чтобы было видно издалека — человек звонит по важному деловому вопросу. И так мне удалось убить еще полчаса рабочего дня. Дозвониться так и не удалось, и я уже подумывал о том, чтобы пойти в туалет, смахнуться в теннис, как хлопнула дверь и послышалась приветственная скороговорка секретаря. Начальство явилось.
Беззаботные с утра лица собратьев по несчастью за соседними столами дружно потускнели, чтобы через мгновение расцвести в небывалом порыве трудового энтузиазма. Я тут же придумал новое погоняло всем клеркам, мира — КОРЕЙЦЫ. Если бы выражение лиц соответствовало качеству и темпу работ, то наша фирма давно должна была кормить полстраны. (Солидная фирма возьмет в аренду дырокол. Ага:).
Игра эта придумана не вчера и не мной, и свою патологическую тупость выплывающая из приемной, аки челн, босс (боссиха? Боссесса? Баба, короче) скрывает за надменно-величавым выражением лица. Если бы выражение ее лица соответствовало успехам фирмы, то на ее кабинете висела платиновая табличка «Мгз. Рогс1». Мы врем ей, она — нам. Все нормально. Это называется официальным деловым стилем. Из-за этого трехсекундного спектакля у меня каждое утро начинается изжога, проходящая только к 19.00.
Я, отучившись за несколько дней нежданного отпуска врать, склоняюсь над клавиатурой. Если я пересекусь своими глазами с маленькими дырочками в складках старого жира под выжженной желтой челкой, меня вырвет. Цокот ее каблуков (какой надо быть идиоткой, чтобы в 50 лет и с весом свиньи-рекордсменки рассекать на шпильках?!!) приближается, звон ключей — она открывает дверь своего кабинета. «Сергей, зайдите ко мне на минутку!» — хлопок.
Ась?! Я подпрыгнул на стуле! Еще „^„^ что мне просто послышалось, обвожу взглядам коллег. Ошибки нет. Весь офис (в который уж; раз с начала книги??) смотрит на меня, соболезнуя гораздо более искренне, чем в первой пиве. Я выползаю из-за стола. До начальственной двери 7 шагов, и я стараюсь идти медленно, растягивая каждый шаг, как только можно. Мне надо успеть собраться, иначе я вылеч) из этой каторги гораздо раньше, чем планируется.