Умершая
Шрифт:
Тополи, и цветы, и бесконечный, ещё не весь скошенный луг, который виден с нашего балкона, — всё это также красиво, как и три года назад. Но люди другие. Крестьяне всегда равнодушные ко всему, что не касается земли, заходят ко мне и просят рассказать о войне. Я не могу. Это меня слишком волнует.
На прошлой неделе вернулись домой два искалеченных солдата, они расскажут больше и яснее.
Да, хорошо здесь, а меня тянет в город. Я никогда не любил газет, а теперь
11 октября 1905 года. Я всего три месяца не был в городе, но он опять изменился точно за целый год. У всех озабоченные лица. Подковы казачьих разъездов цокают по мостовой не только ночью, но и днём. Ещё на вокзале я спросил артельщика, почему здесь так много солдат.
„Жидов били“… — ответил он и улыбнулся.
На улицах было тепло, и ходило много народу как на Пасхе. На тротуарах виднелись шелуха подсолнечных семечек. Публика встречалась не совсем обыкновенная. Какие-то салопницы с узелками. Гимназические педеля с девицами. Пьяные физиономии в чёрных сюртуках без пуговиц. Похожие на лакеев из богатого публичного дома франты в котелках и модных пальто, и все улыбаются, а мне кажется, что каждый из них облизывается как кот, только что натешившийся мышью и затем ею же и позавтракавший. Где-то играла музыка. Я отвёз вещи домой, пообедал, купил газет и долго читал.
Вечером мне захотелось увидеть Витю.
Вся семья была в сборе. Пришли обе тёти и ещё две пухленькие похожие на приказчиц из булочной барышни. Одна из них аккомпанировала, а Витя пела:
„Забыты нежные лобзанья“… [1]В столовой раздались мужские голоса.
— Понимаешь, старый Молохомович совсем сбесился, выпер их из дверей, расставил руки и кричит: „Ой, ой, не ходите, ой, не ходите!..“ Ну а тут Колька Жданов как цокнет его палкой по зубам, так у жида во рту каша и сделалась. В это время зеркальное окно трах!.. А со второго этажа, из окон пух так и летит, — как из веялки пыль…
1
А. В. Ленин «Забыты нежные лобзанья…» Прим. ред.
— Это что, — перебил другой голос, — вот в Одессе, там, говорят, жиденятам в голову гвозди вбивали.
Вошли тётя Женя и мамаша с газетой в руках, и обе стали прислушиваться. Тётя Женя пощипала бородку и вдруг с отвращением произнесла:
— По моему, это излишняя жестокость. Просто нужно
— Ты сестра тоже не права, — сказала мамаша. — Пусть все бы они выехали куда-нибудь в Сионское царство или по крайней мере туда поближе, например, в Скандинавию… И даже у нас, поверьте, их никто бы и пальцем не тронул, если бы они сидели смирно. Это они ведь конституцию выдумали. А я не хочу конституции. Это значит, чтобы все мужики стали умными и потом начали грубить. Нужно же кому-нибудь и глупым быть…
Я вышел в гостиную, Витя уже перестала петь. Она сидела на диване и, положив нога на ногу, задумчиво и внимательно смотрела на свою туфельку.
— Ну и разговоры же у вас! — сказал я.
— Это про жидов? — спросила Витя.
— Да.
— Так им и нужно.
— Как бы там ни было, но ведь они — люди и имеют такое же право на жизнь как и ты.
— Это не люди, а черти.
— А ты чертей видела?
— Идите, идите, я не желаю с вами разговаривать.
Я действительно скоро ушёл.
На следующий день я долго сидел в кабинете и писал всё это. Когда свечерело, и верхние кирпичи домов стали розовыми, я отправился погулять. Везде было шумно, людно и весело. На противоположном тротуаре главной улицы вдруг мелькнула знакомая шляпа.
Витя улыбалась и быстро ступала рядом с каким-то штатским в котелке. Слева от неё шёл толстый офицер, сзади бежал рысью и что-то говорил очень низенький студент с очень высоким воротником. Скоро все они потерялись в толпе.
Почти машинально ступая ногами, я дошёл до железнодорожного полотна, где гулял когда-то ещё гимназистом. Я поднялся на насыпь и остановился. Впереди на горе раскинулось кладбище. Солнце только что зашло, и весь фон стал тёмно-фиолетовым, богатые памятники, из тёмного мрамора, и часовни слились с ним, зато белые деревянные кресты бедняков выступили особенно резко.
Я вспомнил Любу. Как-то не верилось, что её кости и полуистлевшее платье зарыты там под одним из холмиков. Мне казалось, что она не умерла, а только уехала куда-то в другой далёкий город, где нет погромов, где люди живут больше знанием, чем животными инстинктами, и ей не хочется писать сюда тем, которые всё равно не поймут ни её, ни той другой жизни…
И хотя я видел Витю всего полчаса назад, мне всё казалось, что умерла не Люба, а, именно, она, Витя, и никогда больше не воскреснет, потому что чудес на этом свете не бывает».
1906