Умершая
Шрифт:
** октября 1903 года. Совсем неожиданно меня послали в командировку на север, и я решил, что заеду хоть на один день в тот город, где живёт Витя. Четыре месяца я не слыхал её голоса, а казалось будто целый год. Она почти не писала нам, если не считать одного открытого письма с изображением бубновой дамы…
В зале огромного чужого вокзала было чересчур людно, накурено и пахло говяжьим жиром, а моя грудь дышала бодро и радостно как будто ранним утром в сосновом лесу. Досадно было только на артельщика, который взял багажную квитанцию и долго не возвращался.
Извозчичьи
И действительно увидел, хотя смеха и не услыхал. Она немного смущённо ответила на мой поцелуй и села. Первое, что меня удивило, — это причёска Вити: волосы были приглажены на самые уши и спереди тщательно завиты точно у продавщицы сельтерской воды. Личико всё вытянулось и побледнело. У нас она была загорелая, с искрящимися глазами. Теперь эти глаза как будто припухли, и под ними легли две тёмные полосы.
Мамаша и две тёти смотрели на меня с большим любопытством. Сначала как-то не говорилось. Перешли в столовую пить чай. Тётя Женя спросила меня, имеет ли основание слух, что скоро все университеты будут переименованы в арестантские роты. Я ответил, что имеет. Мамаша и тётя Аня благоговейно перекрестились.
Вдруг все они засуетились. В комнату вошёл и поздоровался со мною красивый молодой человек, — пухленький блондин. Он что-то промычал и сел… Я сразу понял, что это их квартирант и, может быть, жених Вити.
— Как хорошо, что вы уже окончили университет! — сказала мамаша и подвинула к нему сливки.
— А что?
— Да вот говорят, скоро все университеты будут переименованы в арестантские роты.
— Аа… — лениво протянул молодой человек и стал пить чай.
И по движениям, и по манерам его было видно: во-первых, что здесь он чувствовал себя более, чем дома, и, во-вторых, что он уже давно привык ничему не удивляться. Он выпил ещё стакан, вытер салфеткой усы и, посмотрев на Витю, лениво произнёс:
— Если вы наденете коричневую юбку, я с вами сегодня в театр не пойду.
Потом он поднялся со стула, раскланялся и ушёл в свою комнату. Тёти переглянулись, Витя опустила глаза. И в этот момент я вдруг понял, что он никогда Витю не любил и жениться на ней не хочет, а только будет забавляться, пока это ему не надоест. Казалось мне также, что Витя представляется ему лишь одним из удобств этой квартиры, не больше, и чувствует он себя здесь как сытый кот на тёплой лежанке. Вряд ли он вообще понимал, что значит любить…
В этот вечер мне удалось побыть наедине с Витей не больше десяти минут. Она собиралась в театр.
— А где Люба? — спросил я.
— Не знаю.
— Как не знаешь?
Витя подумала, поджала губы, покачала головкой и лениво ответила:
— Она теперь связалась с какими-то жидами и живёт там… Учит детей что ли…
— И гулять вы уже вместе не ходите?
— Нет.
Я вспомнил озабоченное лицо Любы, её вылинявшую фетровую шляпочку, старые ботинки, потом посмотрел на выхоленные руки Вити, на её причёску и понял, что близость между ними кончена навсегда. У одной от тяжкой жизни будут развиваться мозги, у другой от лёгкой — всё остальное. Одна обратилась в рабочую лошадь, другая — в скаковую, и судьба уже никогда
На другой день я опять ехал на вокзал, так же как и вчера не обращал внимания на погоду и думал о Вите, и всё мне казалось, что она заболела чахоткой, которая хоть и нескоро, но непременно окончится смертью.
15 января 1904 года. Грустно мне очень, и сам не знаю почему. Я стал несносен, — придираюсь к сослуживцам, к прислуге и даже к детям. Я давно не писал о Вите, хотя за эти три месяца в её жизни произошло несколько крупных событий.
Люба отравилась серной кислотою, мучилась трое суток и умерла в больнице. Витя бывала у неё каждый день, но и ей она не сказала, почему решила расстаться с жизнью. Мамаша писала, что как только Люба хотела произнести слово, на губах у неё сейчас же появлялась кровавая пена, и от боли вращались в орбитах глаза. Писала она также, что причина, — любовь, — какой-то господин женатый и уже немолодой. Больше ничего не удалось нам узнать. После её смерти Витя целых две недели не могла ходить в театр.
Не помню, откуда к нам дошла ещё одна новость, кажется кем-то подслушанная и тоже переданная в письме. Жених Вити сказал ей приблизительно следующее:
— Мы никогда не будем мужем и женою, потому что мне необходимо жениться на очень богатой…
Я подумал, что молодой человек поступил благородно, и больше о нём не вспоминал.
Недавно, — на праздниках, — было письмо от самой Вити и, к нашему удивлению, довольно длинное, хотя и написанное карандашом.
Она поздравляла нас с новым годом и желала „исполнения всех наших радужных пожеланий“. Кроме того Витя писала, что не приедет, потому что приобрела много знакомств, и теперь ей весело, да и домашние все стали гораздо симпатичнее. В течение трёх недель она два раза была на вечерах у знакомых, шесть раз была в театре, один раз в военном собрании и ещё два раза в купеческом, а главное — познакомилась с двумя артистами, которые говорят, что она — самая красивая девушка в городе.
10 марта 1904 хода. Г. Харбин. В дороге невозможно было писать. Днём и ночью гудит вагон; днём и ночью суетятся люди в папахах; вокруг непривычный пейзаж, и, буквально, страшный для меня, — южанина, холод. Здесь мы стоим уже несколько дней. Я немного пришёл в себя и сижу за тетрадкой.
Над Россией завертелся смерч, в числе многих тысяч людей он подхватил и унёс на восток и меня. И так это всё быстро случилось… Впереди действительность тяжкая и непонятная, а всё то, что ещё месяц назад было действительностью, я вижу теперь только во сне.
Перед самым моим отъездом получилось от Вити письмо. Она писала, что богатый молодой человек Петя Кудрин сделал ей предложение, и теперь все близкие уговаривают её не отказывать, но она ещё ничего не решила. Больше всех настаивает, чтобы она выходила замуж, бывший её жених и доказывает, что это событие нисколько не помешает их любви. Это хорошо. Теперь Витя сама знает цену этому благородному господину…
Сегодня я не вытерпел и написал ей азбучную мораль о том, что всякая девушка может любить всякого, к кому лежит её сердце, но продать себя в замужество нелюбимому — значит отречься навсегда от человеческого достоинства. Это моё глубокое убеждение.