Умереть, чтобы жить
Шрифт:
***
Наверное, дождь уже прекратился, судя по тому, что капли перестали стекать на лицо. Катя достала ключи, в какой-то тупняковой задумчивости повертела их в руках, шумно выдохнула и зашла в подъезд. Старый пошарпанный лифт по-домашнему и так знакомо открыл дверь, она нажала кнопку без подписи, точно зная, что это восьмой…
Мама… все в этой квартире напоминало о ней: образцовый порядок, декоративные свечи, огромная портретная фотография на стене… Мама… Мама…
Словно впервые увидев это фото,
Но мамы не было… Как и не было слез… Там, в месте, называемом душой, было пусто. Слова единственного и такого родного для нее человека, выжгли ее, как сухую осеннюю листву в поле…
«На сегодня хватит, – сказала она себе. «Я обо всем подумаю завтра», – и, укрывшись с головой маминым пледом, Катя легла спать…
Глава 2
Красивый высокий брюнет сидел в коридоре штаба в ожидании заседания дисциплинарной комиссии.
Задумчиво крутя на пальце брелок, он, прокручивая произошедшее в голове, раз за разом, делал вывод, что поступил правильно.
Он не мог взорвать, несмотря на приказ, дом, в котором находился человек, уничтоживший накануне склад оружия на их базе в Соннаме, дом с четырьмя детьми.
Нет. Он мог. Но не хотел. Потому что считал, что дети имеют право жить.
Потому что дети не могут быть жертвами взрослых игр.
«Правильно, Хен. Ты поступил правильно», – сказал он себе.
И тут же внутренний критик ехидно спросил:
– А морду майору зачем набил? Не смог сдержаться? Сильно хотел?
– Хотел… Еще как хотел… Потому что те, кто носит погоны, должны защищать гражданских, особенно детей, а не убивать их, играя в бога, – продолжал внутренний диалог Хен Мин.
***
Хен никогда не видел родных родителей. А может и видел, но никаких воспоминаний о них у него не осталось.
Иногда ему казалось, что с самого своего первого дня он жил в детском доме.
Казенная мебель, одежда и еда заменили ему нежность материнских рук и приготовленный с любовью обед.
Он привык к тому, что никто не спрашивал его: «Как прошел день?», никто не задувал с ним свечу на торте в день его рождения, никто не пытался успокоить его, когда ему было плохо.
Уже тогда, будучи совсем ребенком, Хен считал, что человек рождается на свет именно таким, потому что так кем-то там, наверху, было задумано. И он все никак не мог понять эту страсть человека к травле тех, кто слабее тебя. И эту способность взрослых ничего не видеть.
Там, в детском доме, в этом аду, он хорошо усвоил правило: не дай себя сломить, ни разу, никому.
И он яростно защищал свои границы и себя самого, поэтому синяки и ссадины были его верными друзьями.
К девяти
***
Тогда, 20 лет назад, когда все дети с радостным предвкушением и надеждой, что их усыновят, ждали дня открытых дверей, Хен Мин в порванной рубахе и с комьями грязи на единственных оставшихся штанах дрался на футбольном поле с новыми соседями по комнате.
Сначала его, как новичка, хотели заставить мыть всю грязную обувь, а потом, услышав «нет», дружно, сдабривая ударами, затолкали в шкаф и заперли.
Нет, Хен Мин не боялся темноты. Он боялся, что однажды сил сопротивляться всему этому не останется… И тогда смысл его жизни будет потерян. Ведь Хен Мин, рожденный именно таким, какой он есть, просто исчезнет.
Он согнул ноги в коленях, несколькими ударами выбил дверь шкафа и вылез наружу. «Черт, почти два часа, – сказал он себе, – надо быстро переодеться и в зал… Иначе и здесь начну с проблем.
Хен было метнулся к своей кровати, но все его скромные пожитки были изорваны в лохмотья, его сокровищница – шкатулка – разбита, а ее содержимое валялось поломанным на полу.
«ААААААААА, – сжав кулаки закричал он, – АААААА»!!!
Как в замедленной киноленте, Хен шел в поисках обидчиков.
Он нашел их на футбольном поле, увлеченно обсуждающих успех произошедшего предприятия. Каждый, наперебой, говорил о том, что сделал и как был крут.
Хен должен был сообщить обо всем взрослым, но опыт показывал, что взрослые ничего не видят.
«Вы…, и вы не сломите меня», – подумал он и, сжав кулаки, ринулся в бой.
Он очнулся от того, что незнакомая женщина, сидя перед ним на коленях, обнимала его и вытирала с лица слезы вперемежку с каплями крови. «Все будет хорошо, теперь все будет хорошо, малыш», – слышал он, слышал и плакал, плакал так сильно и искренне, так надрывно и глубоко, что, казалось, одежда женщины промокнет насквозь.
И Хен Мин поверил ей, поверил в то, что теперь все будет хорошо. Поверил в то, что теперь он кому-то нужен.
***
10 последующих лет были дня него раем. В 10 последующих лет Хен Мин узнал, что такое семья, забота, уважение и любовь.
Его усыновила семейная пара, не имеющая собственных детей. Женщина, вытиравшая его слезы, стала его приемной матерью, учителем в мире добра и любви. Иногда он, не веря, что это происходит именно с ним, так сильно держал ее за руку, что на пальцах оставались красные следы…. Но она никогда не ругала его. Она лишь улыбалась, гладила его по голове и говорила, что она очень счастливая, потому что теперь у нее есть он – Хен. Ее сын. Что она будет любить его сильно, до луны, настолько сильно, чтобы он всегда был счастлив.