Улыбка женщины
Шрифт:
И я начал свой долгий рассказ, который закончил, только когда на улице зажглись первые фонари.
— Не знаю, что мне теперь делать, — признался я. — Стоило мне найти женщину, которую я искал всю жизнь, как она меня тут же возненавидела! И даже если я смогу доказать ей, что никакого Миллера не существует, это вряд ли что-нибудь изменит. Она слишком на меня зла. Еще бы, так растоптать ее чувства! Она никогда мне этого не простит…
— Бла-бла-бла! — перебил меня месье Монсиньяк. — Успокойтесь, Андре. Судя по тому, что вы сейчас рассказали, ничего еще не потеряно. Это вам говорит человек, поживший на свете больше вашего. — Он стряхнул пепел с сигариллы и дернул ногой. — «Ни в чем не вижу смысла»,
35
Первое высказывание принадлежит Вольтеру, второе — строка из песни Эдит Пиаф.
17
«Некоторые писатели могут целый день возиться над первым предложением новой книги. Главное, чтобы сложилось первое, скажете вы, остальное пойдет само собой. Начальная фраза — это как первый взгляд на незнакомого человека, взгляд, с которого иногда завязываются длительные отношения. По-моему, есть даже исследования на эту тему. Другие же авторы, напротив, не могут приступить к работе, пока не увидят последнего предложения. Говорят, Джон Ирвинг всегда продумывал свои вещи в направлении от конца к началу, а потом уже садился писать. Что же касается меня, то я до сих пор понятия не имею, чем завершится эта история. Потому что точку в ней должна поставить та самая женщина, которую однажды весенним вечером я увидел в окне небольшого ресторана со скатертями в красно-белую клетку, расположенного на улице Принцессы.
И эту женщину я люблю.
Меня так очаровала ее улыбка, что я унес ее с собой и никогда с ней не расставался. Я до сих пор не знаю, можно ли влюбиться в улыбку. Так или иначе, именно она вдохновила меня на создание книги, в которой было выдумано все, начиная с автора. А потом произошло нечто невероятное. В один из действительно ужасных ноябрьских дней эта женщина вдруг возникла передо мной, словно из-под земли выросла. И что самое удивительное и в то же время печальное, она просила у меня то, чего я не мог ей дать. Она была одержима одним-единственным желанием, как принцесса из сказки, вдруг оказавшаяся перед запретной дверью, а я ничем не мог ей помочь.
Или все-таки мог? Потом было много хорошего и плохого, о чем мне сейчас предстоит рассказать. Всю правду после стольких недель лжи.
Я изложу все, как было. Так исповедуется солдат, которому завтра идти в атаку, или больной, который не знает, увидит ли он утром солнце, или доверчивый влюбленный, который наконец решил открыть свое сердце женщине».
С момента последнего разговора с Монсиньяком миновало три дня. Ровно столько мне понадобилось, чтобы перенести на бумагу эти первые предложения своей новой книги. А дальше все пошло как по маслу.
Следующие несколько недель я писал словно под диктовку. Я рассказывал о своей жизни, как велел мне издатель. Я вспомнил и о «блестящей идее», которая
Миновало Рождество, которое я провел у мамы в Нейи, взяв с собой ноутбук и свои записи. Вечером за праздничным столом, когда мы на все лады расхваливали фуа-гра с луком конфи, мама, по своему обыкновению, заметила, что я похудел и почти ничего не беру в рот. На этот раз она была права.
Ел ли я тогда вообще что-нибудь? Наверное, да, хотя точно не помню. Душка Монсиньяк разрешил мне не ходить на работу до конца января. Отправил на особое задание, как он объяснил другим. И вот каждое утро, едва встав с постели и накинув на себя что-нибудь, я садился за письменный стол с сигаретой и чашкой кофе.
Я не подходил к телефону и никому не открывал дверь. Я не включал телевизор, а на моем журнальном столике росли стопки непрочитанных газет. Иногда по вечерам я выходил в город: подышать свежим воздухом и купить лишь самое необходимое.
Тогда я не принадлежал к этому миру. Если в нем в то время и бушевали какие-нибудь катастрофы, они прошли мимо меня. Я ни о чем не знал и ничего не помнил, кроме того, что должен писать.
В ванной я видел в зеркале бледного мужчину с растрепанными волосами и темными кругами вокруг глаз. Но и он не интересовал меня.
Иногда я слонялся по комнате, чтобы размять ноги, а когда работа стопорилась, ставил диск с французским шансоном. Он начинался с песни «Fibre de verre» группы «Пари Комбо» и заканчивался «Ма f'ee clochette». Не знаю почему, но все это время я слушал только его. Я походил на аутиста, зациклившегося на немногочисленных вещах своего тесного мирка. Уже первые аккорды придавали мне уверенности, а после второй или третьей песни эта музыка становилась привычным фоном движения моих мыслей, как морской пейзаж для чаек. Я слушал «La Мег Opale» Корали Клеман и видел перед собой зеленые глаза Орели. А потом под «Un jour comine un autre» Бриджит Бардо сочинял историю о том, как мадемуазель Бреден рассталась с Клодом. А когда начиналась «Ма f'ee clochette», я понимал, что прошел еще час, и снова вспоминал ужин в ресторане «Время вишен».
Поздно вечером я гасил свет и отправлялся в постель. Бывало, я по нескольку раз вставал среди ночи, одержимый какой-нибудь идеей, которая на поверку оказывалась не такой уж и гениальной.
Так часы перетекали в дни, которые, в свою очередь, бесследно растворяло в памяти темно-синее море с набегающими друг на друга волнами, и взгляд цеплялся за линию горизонта, где путешественнику вечно мерещатся очертания берега.
Думаю, ни одна книга еще не создавалась так быстро. Меня подгоняло желание вернуть Орели. Я не мог дождаться того дня, когда смогу наконец преподнести ей свой труд.
В последние дни января все было готово.
В тот день, когда я положил рукопись перед дверью квартиры Орели Бреден, пошел снег. В Париже это редкое, а потому для многих радостное событие.
Я бродил по улицам и глазел на освещенные витрины. Возле церкви Сен-Жермен, соблазнившись ароматами уличной пекарни, я купил себе вафлю с кремом. Темнело. В воздухе летали белые хлопья. Я думал о завернутой в бумагу рукописи, которую сегодня ночью Орели Бреден обнаружит перед своей дверью.
Она насчитывала двести восемьдесят страниц. Я долго думал над ее названием. Перебрав много напыщенных и сентиментальных вариантов, я наконец остановился на самом незамысловатом: «Конец истории». Коротко и ясно. Какими бы ни были повороты сюжета, самое главное в романе — это его конец.
Как редактор, я прочитал множество рукописей, и, признаюсь, больше всего мое воображение всегда поражали романы с открытым и даже с трагическим концом. Такие запоминаются надолго, в то время как счастливые истории быстро забываются.