Улыбка женщины
Шрифт:
В квартире Бернадетт было полно книг. Они стояли на занимавших всю стену полках высотой не менее метра. Они лежали на обеденном и письменном столах, на журнальном столике, на прикроватной тумбочке. Даже в ванной я, к своему удивлению, обнаружила несколько книг на маленьком столике возле унитаза.
— Не могу представить себе жизнь без книг, — призналась мне как-то Бернадетт.
И я кивнула, слегка пристыженная.
В принципе я тоже интересовалась литературой. Но не только. И если у меня был выбор, я всегда предпочитала прогуляться на свежем воздухе или испечь абрикосовый
Мысль принадлежала некоему Йозефу Конраду, и долгое время я нисколько не сомневалась в том, что за этим именем скрывается великий немецкий повар. Каково же было мое удивление, когда много лет спустя мне в руки попал его роман «Сердце тьмы». Я купила его, отдавая дань детским воспоминаниям, однако так и не прочла. Название, во всяком случае, вполне соответствовало моему мрачному настроению в тот день. «Может, пришло наконец время открыть эту книгу?» — с горечью спросила себя я.
Но когда мне плохо, я не читаю. Я занимаюсь цветами.
По крайней мере, так я думала в тот момент, не подозревая, что той же ночью буду как сумасшедшая листать страницы романа, который, если можно так выразиться, свалился на меня как снег на голову. По сей день не верю, что это была случайность.
Я кивнула Филиппу, официанту из «Прокопа», который приветливо помахал мне рукой через стекло, равнодушно прошла мимо мерцающих витрин небольшой ювелирной лавки «Арем» и свернула на бульвар Сен-Жермен.
Начался дождь, и от проезжавших мимо машин во все стороны летели брызги. Закутавшись поплотнее в шарф, я упорно продолжала идти вперед.
Почему самые кошмарные и печальные события всегда происходят именно в ноябре? В моем понимании это самый неподходящий для тоски месяц, время, когда выбор цветов, которые можно сажать, так ограничен.
Я пнула ногой пустую банку из-под колы, которая загремела по мостовой и наконец улеглась в сточной канаве.
«Плывет кругленький камешек, мгновение тому назад плыл…» Все как в той невероятно трогательной песне «La Chanson de Toute Seule» Анн Сильвестр про речную гальку, которая только что перекатывалась под волнами и вот уже покоится на дне Сены.
Все меня покинули. Папа умер, Клод исчез. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой.
И тут зазвонил мобильник.
— Да?
У меня перехватило дыхание при мысли о том, что это может быть Клод, и я ощутила в теле прилив адреналина.
— Что случилось, мое сокровище? — Бернадетт сразу перешла к делу.
Рядом с визгом затормозило такси. Водитель как сумасшедший засигналил велосипедисту, нарушившему правила дорожного движения. Это прозвучало как трубный глас.
— В
— Где-то на бульваре Сен-Жермен, — услышала я свой тоскливый голос.
На некоторое время я остановилась под навесом возле магазина, в витрине которого красовались разноцветные зонтики с ручками в виде утиных головок. С моих волос стекала вода, я чувствовала, как меня накрывает волна жалости к самой себе.
— На бульваре Сен-Жермен? — переспросила Бернадетт. — Бога ради, что ты там делаешь? Ты мне писала, у тебя неприятности?
— Клод ушел, — ответила я сквозь слезы.
— Как ушел? — В голосе Бернадетт послышалось нетерпение, как всегда, когда речь заходила о Клоде. — Этот идиот опять скрылся и не объявляется?
Я имела глупость рассказать Бернадетт о привычке Клода время от времени исчезать, и она не нашла в этом ничего веселого.
— Ушел навсегда, — всхлипывая, объяснила я. — Он бросил меня. Я так несчастна!
— Ах, моя хорошая, — ответила Бернадетт, и голос у нее был теплым, как объятия. — Ах, моя хорошая, моя бедная Орели… Но что произошло?
— У него… у него другая… — прорыдала я. — Вчера, когда вернулась домой, я не нашла в квартире его вещей. И там лежала записка… записка…
— Так он даже не объяснился с тобой с глазу на глаз? Вот козел! — оборвала меня Бернадетт и с шумом втянула в себя воздух. — Я всегда говорила, что твой Клод — козел. Всегда. Записка! Это последнее дело, дальше некуда…
— Прошу тебя, Бернадетт!
— Что?! Ты еще защищаешь этого идиота? — (Я молча тряхнула головой.) — Слушай меня, дорогая, — продолжала Бернадетт.
Я зажмурила глаза. Это «слушай меня» обычно играло у Бернадетт роль прелюдии к одной из ее фундаментальных сентенций, которые часто оказывались правдой, но у меня не всегда хватало сил их выслушать.
— Забудь этого придурка как можно скорее! Конечно, тебе сейчас плохо…
— Очень плохо, — продолжая всхлипывать, поправила я.
— Ну хорошо, очень плохо. Но он был невозможный тип, и в глубине души ты это знала. А сейчас попробуй успокоиться. Все будет хорошо. Я уверена, что скоро тебе встретится очень приятный, душевный мужчина, у которого хватит ума по достоинству оценить такую женщину, как ты.
— Ах, Бернадетт… — вздохнула я.
Хорошо ей было говорить, будучи замужем за действительно добрым человеком, мирившимся с этой ее маниакальной прямотой.
— Слушай меня, — повторила Бернадетт. — Сейчас ты возьмешь такси и поедешь домой. А я, как освобожусь, тут же отправлюсь к тебе. Все не так страшно, я тебя умоляю. Нет никакой трагедии.
Я сглотнула. Разумеется, очень мило со стороны Бернадетт, что она хочет приехать и успокоить меня. Но у меня возникло неприятное чувство, что ее понимание утешения слишком отличается от моего. Нужно ли мне сегодня весь вечер слушать лекцию о том, что Клод — самый отъявленный негодяй всех времен и народов? Так или иначе, но я жила с ним вплоть до вчерашнего дня, и сейчас Бернадетт могла бы проявить ко мне чуть больше сострадания.