Ульмигания
Шрифт:
Казалось, на Руси наступит мир. Но через два года Константин умирает, и Владимир вновь переходит к Юрию. Мудрый Попович, понимая, что во Владимире ему больше нечего делать, уходит с дружиной в свой замок на Гзу и оттуда посылает Торопа созвать на Совет всех знакомых богатырей. Вместе они решают – не быть больше раздорам на Руси.
Но пришел 1223 год, а с ним – перепуганные половцы, посольство от князя Котяна – идет орда несметная с востока, дикая и свирепая, не поможете сегодня мне, завтра она будет у вас. Русские выступают навстречу.
2
Тороп очнулся от того, что у него замерзли ноги. С
Витязь скинул татарина и сел. К горлу подкатила тошнота, в глазах замельтешили рябые полосы и пятна. Его качнуло – пришлось опереться рукой о землю. Изо всех сил Тороп старался остановить рябь в глазах – ему казалось, что он видит всадника – но это не удавалось.
Всадник, однако, становился яснее. Тороп протянул руку к поясу за мечом, но не оказалось и самого пояса. Тогда он вытащил нож из горла татарина и положил под ногу так, чтобы не было видно.
Подъехавший склонился:
– Тороп? Ты ли это? – Спрыгнул с коня. – Хоть одна живая душа! Что у тебя? Голова? Дай, гляну. Батюшки, да у тебя, почитай, всю кожу с затылка сняли. Как только кость цела осталась, не понимаю. – Приговаривал витязь с акцентом.
Он был из пруссов. Из тех наемных воинов, что в составе варяжских дружин так высоко ценились русскими князьями. Обычно варяги не принимали крещения, но на приставшее к ним славянское или даже христианское имя отзывались охотно. Этого звали Даниил. Он что-то делал с затылком Торопа, и тому казалось, что в голове зашевелились огненные змеи.
– Где все? – спросил Тороп сквозь зубы. – Где Попович?
– Полегли. Я уж думал, один остался. Плоскиня, собачий сын, продался татарам. Целовал крест у великого князя, что пропустят они нас из засеки, а как ворота открыли, так поганые и навалились. Я – за Плоскиней, он – в степь. Еле нагнал. Голову-то я ему снес, а когда вернулся – сердце захолонуло. Татары даже мертвых в куски изрубили. Так думаю, чтобы не смогли собрать, да похоронить по-человечески. Как тебя не заметили, не пойму. Наверное, оттого, что ты под татарином схоронился.
Тороп вдруг почувствовал, что ему стало страшно. До сих пор он считал, что в свете нет силы, способной противостоять дружине Поповича.
– Неужели всех посекли?
– Всех, – сказал Даниил – Я, почитай, уже полдня поле объезжаю. Все семьдесят, как один. А князей повязали, дубовыми плахами накрыли, да видно сверху пировать устроились… Ты, почему босой?
– Татарин сапоги стянул. И крест хотел сорвать, сучий сын!
– Так это ты его.., – усмехнулся Даниил. – Не зря тебя Попович столько лет возле себя держал.
– Хватит, – заерзал Тороп. – Что ты там делаешь?
– Сейчас, сейчас, вот только перевяжу.
Даниил снял кольчугу, аккуратно оторвал полоску ткани от рубахи и плотно замотал голову Торопу.
– Ну вот, порядок, – сказал он, облачаясь. – Ты пока посиди тут, а я неподалеку коня приметил, схожу за ним.
Даниил протянул небольшую помятую серебряную фляжку.
– Вот, хлебни пока, что б не скучно было. Это тебе сил прибавит.
Во фляге была медовуха, сваренная на травах. Витязи использовали ее
Матери он не знал, та померла при родах. Отец погиб в стычке с переславцами, когда Торопу было всего пять лет. С тех пор он всегда был подле Поповича. Попович был ему и отцом, и учителем, и князем. Теперь не осталось ничего. Куда идти? Выстояли ли черниговцы, галичане и прочие? Если нет, то, как далеко зашли эти татары, или бог их ведает, кто они? И куда направились?
Тороп почувствовал, что начинает болеть голова от вопросов, которыми никогда не задавался, и хлебнул из фляжки.
Куда же он теперь, без Поповича? Пришел Даниил, ведя в поводу оседланную лошадь. Бросил на землю меч и шлем:
– На, я вижу твою сброю татары увели. Эта должна прийтись тебе впору.
Тороп отпихнул татарина и вытащил из-под него свой пояс. Потом обулся. Встал. Его качнуло.
– О-о-о.., брат.., – протянул Даниил. – Тебе, видать, и одеться самому невмочь, не то чтобы на коня взобраться.
Он наклонился за мечом и шлемом.
– Я сам, – сказал Тороп.
– Ладно, уж… Сам! Будет срок, и ты за мной присмотришь.
Даниил помог Торопу снарядиться и поддержал, когда тот садился в седло. Потом направился к своему коню, стоявшему, как положено боевой лошади, там же где и оставил ее хозяин.
– Куда мы? – спросил Тороп.
Даниил нахмурился:
– Не знаю. Сначала выясним – далеко ли ушли татары? Потом решим. Однако запомни – в драку не суемся. Ты не боец, а мне придется больше на тебя оглядываться, чем воевать. Нас теперь только двое, и каждый – на вес золота. Нельзя нам ни за что, ни про что пропадать.
– Семьдесят витязей! – пробормотал он, пришпоривая коня. – Семьдесят таких бойцов уложил ты, свет Мстислав Романович! Припомнят тебе это твои потомки…
“Распространились слухи о поражении русских князей на Калке, и стало известно о гибели семидесяти двух богатырей, и о междоусобных войнах в Русской земле, и о голоде, и о великом море, и об оскудении русских войск, и о ссорах между братьями,– о всех бедах Русской земли…
…А киевляне полегли костьми на Калке с великим князем Мстиславом Романовичем и с другими десятью князьями… новгородцы же частью умерли голодной смертью, а живые разошлись по чужим землям, так же и Смоленск, и все другие города постигла такая же смерть, и вскоре опустели они…”
3
Монголы дошли до Днепра, вырезая и выжигая все на пути. Затем повернули и ушли так же внезапно, как и появились. Последствия их набега были страшными. Южнорусские земли превратились в голую черную пустыню. Но еще большим потрясением для Руси была гибель семидесяти витязей. Рыцарство на Руси было единственным, что связывало восточных славян с арийской культурой их предков и не давало развалиться обществу в момент принятия новой религии, примиряя его с ней, амортизируя переход сознания в качественно новый уровень. Пока витязь держит свой меч, и смерд, и князь знают, что в безопасности и их имущество, и образ жизни.