Улица Жмуров

Дар Фредерик

– С тоски?

– Да... Во-первых, потому, что не мог утешиться после смерти жены, а во-вторых, из-за того, что его дочь пошла по кривой дорожке.

– В каком смысле?

– Изабель настоящая проходимка. Этот неологизм меня очаровывает.

– А что вы понимаете под «проходимкой»?

– Будучи студенткой, она путалась с мужчинами старше себя... Потом скандалы... Однажды ее забрали в участок за шум в ночное время, в другой раз судили за оскорбление полицейских. Видите, что она за штучка.

– Вижу. Кстати, я представлял ее себе как раз такой.

– Надо также сказать,

что доктор Бужон никогда ею не занимался.

– Ну конечно... Одинокий мужчина, наркоман. И что же Изабель?

– Она практически разорила своего отца. Каждый день у них бывали сцены из-за денег. Она швыряла их налево и направо. Когда у доктора ничего не осталось, она сошлась с тем длинным типом в кожаном пальто.

– Парьо?

– Кажется, да. Да, так его фамилия. Тогда доктор рассердился и выгнал ее. Он швырнул ей в лицо ключи от дома в Гуссанвиле, сказав, что не хочет выкидывать ее на улицу, но и слышать о ней тоже больше не хочет! Я была в это время в столовой и все слышала. Она подняла ключи и насмешливым тоном сказала «спасибо».

– А потом?

– Доктор плакал. Тогда она ему сказала, что понимает его горе, что она не виновата, это проблемы ее поколения. Что она падла. Да, месье, она употребила именно это слово. А раз уж она такова, то должна идти до конца, что бы из этого вышел хоть какой-то толк. Это же надо иметь такие мысли! Я даже заплакала. Она продолжала еще некоторое время, а потом сказала ему, что организовывает дело, которое принесет ей много денег. «Вместе с этой мразью Парьо?» – спросил тогда доктор. «Совершенно верно... Но не беспокойся, я не собираюсь оставаться с ним долго... Когда я сорву куш, то смотаюсь из Франции и начну новую жизнь под новым именем. Может быть, с годами я стану нормальной мещанкой, женой мещанина и – кто знает? – матерью мещанина...» Она хотела поцеловать его. «Уходи! – крикнул он. – Уходи, ты вызываешь у меня омерзение!» И она ушла. Еще глоточек вербеновой, месье?

Я молчу.

Молчание знак согласия, и она наливает новую порцию своей микстуры. Я погружен в свои мысли.

Маленький чертенок пользуется моим молчанием, чтобы снова подать голос:

« Вот видишь, Сан-Антонио, – радуется он, – девушка... Женщина, все время женщина... Распутница, неудачница, невростеничка захотела сыграть Аль Капоне в юбке и разработала для собственного удовлетворения дьявольски сложный план, словно вычитанный из детективного романа... Трюк с подсоединением электрического провода к ручке двери – очень романтическая задумка... И тот, что с бараном, сожженным поверх трупа, тоже...»

Я возвращаюсь к старушке.

– Вы не замечали, у Изабель были золотые зубы?

– Да что вы! У нее свои зубы здоровые.

– Кто звонил доктору сегодня утром? Она размышляет.

– Послушайте, – говорит она, – кому другому я бы не решилась это сказать, но вы кажетесь мне умным. Я улыбкой благодарю ее за столь лестное мнение.

– Звонивший изменил голос.

– Это вы сняли трубку?

– Да. Я всегда это делала, когда бывала там. Он спросил доктора. Я, как всегда в таких случаях, ответила, что доктора нет. Он больше не хотел ходить по домам! Тогда тот, кто звонил, хохотнул. «Я знаю, что

он дома, – сказал он. – Скажите, что Джо хочет с ним поговорить о его дочери...» Я пошла сказать это доктору. Он подошел, спросил: «Алло?» – и больше ничего не говорил до конца разговора, потом положил трубку и прошептал: «О господи!» И сказал мне, что поедет в Гуссанвиль.

Она наливает себе еще немного настойки.

– Вот, – заключает она.

– А тот, кто звонил и разговаривал измененным голосом, был мужчина или женщина?

– Мужчина, – отвечает она. – По крайней мере, хотел им казаться. Но я, сказать по правде, думаю, что звонила малышка, прижав ко рту платок.

– А почему вы так решили?

– Потому что тот, кто звонил, засмеялся, когда сказала, что доктора нет дома.

– Это все равно что подпись Изабель, верно, мамаша?

– Вы все понимаете с первого раза, – говорит старуха. – Еще стаканчик вербеновой?

– Последний!

Глава 18

Всегда бывает неприятно – если ты не конформист, – когда младший по званию застает тебя чокающимся с консьержкой.

Поэтому я корчу рожу больного гепатитом в момент приступа, когда дверь в каморку открывается и входит Шардон.

– Вот это да! Куда бы я ни пошел, всюду нахожу вас, – говорит он.

Он неплохой парень, но сейчас недоволен и пытается это выразить по-своему.

– Я всегда впереди прогресса! – отвечаю я, осушая стакан. – А ты зачем сюда явился?

Он осторожно опускает в карман арахис, который собирался раздавить в своем кулачище.

– Я веду расследование, – отвечает он, – и пришел допросить домработницу доктора. Вы не считаете, что это нормально, комиссар?

– Ладно, не трать зря силы и оставь мадам в покое. Я допрашиваю ее уже два часа, и ей это, должно быть, уже начинает надоедать.

– Вовсе нет, – уверяет старушенция, обожающая поговорить. – Если я могу быть вам полезна. Я протягиваю ей руку.

– На сегодня достаточно, мамаша... Спасибо за вашу информацию и до свидания. Берегите себя!

Я беру Шардона под руку и веду толстяка на улицу.

– Может, угостишь меня аперитивом? – предлагаю я. Он розовеет от удовольствия.

– С радостью, – говорит он. – У вас довольный вид, господин комиссар. Узнали что-то новое?

– Да... Я кое-что начинаю понимать в этой истории и приглашаю тебя в бистро, чтобы рассказать, что к чему.

Он вздрагивает.

– Примите мои поздравления. – И вдруг он вспоминает: – Знаете, патрон, пока я ждал жандармов в Гуссанвиле, то осмотрел дом и окрестности. Угадайте, что я нашел под одним окном?

Он разворачивает пустой пакет из-под арахиса и вынимает прядь отрезанных черных волос. Они шелковистые и слегка завиваются на концах.

– Это может для чего-нибудь сгодиться? – спрашивает он, смеясь.

Я хлопаю его по плечу.

– Еще как! Ты заработал очко, толстяк! Ты просто молодец.

Он опускает глаза, чтобы скрыть свою радость.

– Вы слишком любезны, господин комиссар.

– Признайся, что ты так не думаешь.

– О, господин комиссар.

Я смотрю на часы: без нескольких минут семь.