Улей
Шрифт:
На это Фидель ответила с нейтральной улыбкой:
– Не твое дело. Просто положись на меня: я помогу с Винсентом. Остальное не ваша забота.
– Тогда и на этом спасибо.
Ведьма вернулась к обкусыванию своего несчастного ногтя, а парни с унылым видом принялись мыть посуду. Следующие пять минут прошли за грохотом тарелок и шумом воды.
– Странная она какая-то, – шепнул ему между делом Нико.
Саид закатил глаза и задал риторический вопрос:
– Только заметил?
Тарелки и чашки вернулись в шкафы, а кран наконец-то замолк. В воцарившейся тишине слышалось только
Ее губы машинально дернулись в какой-то извиняющейся ухмылке, и он опять проглотил язык. Их взгляды сцепились в этот раз слишком очевидно.
– Что ты смотришь так, Саид? Будто боишься меня? – поддразнила его она.
– Это ты на меня смотришь, – усмехнулся он.
– Я просто знакомлюсь с тобой в своей манере, – нахально продолжила рыжая. – Трогательно, что ты постоянно стесняешься.
Саид покраснел, чувствуя себя нелепо.
– Меня от вас сейчас вырвет! – протрубил Нико и вышел из кухни.
Фидель проводила его чуточку удрученным взглядом. Он все еще вел себя как маленький. Можно сказать, что это его милая защитная реакция на вещи, которые он пока плохо понимает.
– Тебе… что-то от меня нужно? – не самым удачным образом сформулировал Саид свой вопрос.
Прозвучало глупо. Но и ситуация была под стать: он стоял с расшитым кухонным полотенцем в руках, а она изучала его, как роскошный музейный экспонат.
– Возможно, красавчик, – загадочно ответила она. – Ну, мы еще вернемся к этой теме.
Так откровенно Саида еще никогда не клеили.
Винсент знал, сколько прошло дней с момента его заточения в «Прометее». Со скуки он даже переводил это время в часы, часы – в минуты, минуты – в секунды, а секунды – в миллисекунды. Получались огромные числа, которые ему ничего не давали. Но в таком положении всегда начинаешь вести отсчет непонятно чему.
Все ощущалось как одни сплошные белые сутки.
Белый – цвет его жизни, как и цвет его палаты.
Дни проходили размеренно и всегда одинаково. Он вставал в девять утра, и ему приносили на стерильном подносе его завтрак: свежий хлеб, кашу или мюсли, стакан свежевыжатого сока, яйцо всмятку. Потом он неторопливо чистил зубы, растягивая это иногда до получаса.
Времени было очень много. И лучше придумать, чем его заполнить.
Далее он отжимался, качал пресс и еще минут пятнадцать растягивал запястья и пальцы рук, страдавшие от частого кликанья мышкой.
Времени просто завались. Нужно было создать себе много ненужных привычек, чтобы не замечать его долгое течение.
Только после этого Винсент брался за работу. Он занимался расшифровкой до самой поздней ночи, потому что хотел, чтобы голова была занята. Пролистывал по кругу снимки, вносил символы в базу данных и прогонял их через всевозможные словари. Отдельного времени требовали попытки комбинировать знаки и подбор криптологических алгоритмов. Он сравнивал исходники со схожими письменами из древнескандинавских и древнеегипетских источников.
Но подобие не означало единую суть.
Далее он переходил к снимкам
Перерыв на обед он тоже старался растянуть по максимуму, ковыряя каждое блюдо по полчаса. Только когда к нему заявлялся Рыжик (так он прозвал ассистента Мирры Морица), то неохотно оставлял в покое приборы.
С ним он не болтал. Да и тот почти никогда не отвечал на его вопросы.
И все повторялось. Винсент был как белка в колесе, и ключевым словом тут являлось «колесо». Он ходил кругами, не мог понять, где зацепка.
По вечерам из громкоговорителей лилась классика, а раз в неделю ему приносили бокал красного или белого вина на выбор.
Затем Винсент брал специальную тетрадь, куда заносил все знаки, с которыми работал. Сидеть у компьютера уже не было сил, и к вечеру глаза чуть не лопались. Смена носителя помогала по-иному воспринимать информацию.
Перед сном Винсент подолгу торчал под струями горячей воды с закрытыми глазами и отрешенным лицом. За стеклянной перегородкой душа рассеивался холод. Это была жизнь под землей, и даже с обогревателем по ночам царила стужа. Винсенту не хотелось выключать воду, иначе он опять услышал бы тишину, в которой чудились отголоски всего, что было в его жизни. Плохие звуки. Их не хочется слышать снова.
Лучше он будет внимать льющейся воде и, может, услышит в ней голос Рут. Но с каждым днем все больше казалось, что их связь разорвалась. Между ними простирались слои почвы, бетона и еще бог знает чего. В этом ли она мире вообще? А вдруг ее и не было и это лишь его посмертная фантазия от отчаяния и страха?…
Винсент выключал воду и повторял ритуал чистки зубов, иногда увлекаясь до такой степени, что из десен шла кровь.
Только во сне, уходя все дальше от яви, он ощущал Рут вновь, как ни одного другого человека в своей жизни. Порой даже казалось, что он слышит ее дыхание: тихое, размеренное, в унисон с его.
– Найди меня, Рут, – беззвучно шептали губы Винсента. – Я застрял. Еще хуже, чем когда был мертв.
А потом наступало утро, и все повторялось.
Наедине с собой приходилось слушать собственные мысли. Винсент считал себя плохой компанией, но она была для него единственной на протяжении уже многих лет. И в «Прометее» выносить себя становилось совсем тяжело.
А времени по-прежнему через край.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять.
Мышцы ныли.
Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.
Ляг и подумай о чем-нибудь. Сколько можно терзать свое тело?
Только его дыхание и движения.
Стены звуконепроницаемые. Что там, за его камерой? Есть ли еще жизнь на Земле?
Здесь даже насекомых не было.
Раз. Два. Три. Четыре…
Шорох в громкоговорителе. А вот и она.
– Доброе утро, Войтех! – мелодично приветствовала его Мирра каждый день.
Сама она уже давно не заходила и прогрессом его работы не интересовалась. Его бросили в криптологический кошмар и захлопнули крышку. Плавай, разгребай, расшифровывай.