Укрощение огня
Шрифт:
Юноша отдавал полный отчет в безумии своего поступка, и утешал себя тем, что даже если он свернет себе шею, то его падение произойдет не на виду у всего честного люда крепости. Он не пытался даже управлять конем, который сам наверняка состоял в родстве с шайтаном, чтобы его бояться, и сосредоточился хотя бы на том, чтобы просто удержаться в седле, почти ложась грудью на длинную сильную шею.
Вот только вороной похоже твердо решил избавиться от навязанного горе-всадника. Он немного снизил скорость, начав выделывать коленца и взбрыкивать. Запредельным усилием
Закончилось все предсказуемо. Последнее внятное усилие юноша потратил уже не на то, чтобы удержать повод, а наоборот, послать свое тело в подобии прыжка и сгруппироваться, откатываясь подальше от разозленной бестии. В последний момент гаснущее сознание внезапно уловило хриплый выкрик, и Амани с неуместной иронией подумал, что теперь-то Аленький цветочек доигрался точно… А затем мир погас.
36
Аман очнулся от того, что лба касалось нечто холодное, и, раскрыв глаза, обнаружил, что лежит на шерсти плаща в тени от широких листьев. Под головой юноши было подложено что-то мягкое, а на грани слуха раздавалось прохладное журчание воды.
Он шевельнулся, пытаясь опереться на локоть и осмотреться, но был немедленно остановлен твердой рукой, только тут соображая, что оказался в оазисе далеко не самостоятельно и естественно не один.
— Шш… не вставай пока, ты сильно расшибся… — раздался хорошо знакомый низкий рокочущий голос, который сейчас почему-то разбавился хрипотцой.
Аман поднял руку, сдвигая со лба влажную ткань, чтобы видеть отчетливее, и сквозь зубы зашипел от боли, но не столько в затылке, хоть тот тоже сказал свое, а в плече и спине, боку.
— Кости не сломаны, — все так же ровно сообщил Амир, осторожными касаниями обтерев лицо юноши, после чего встал и отошел, чтобы вновь смочить край платка в источнике.
Мужчина говорил вполне спокойно, но опомнившемуся Аману захотелось взвыть от злости, досады и чего-то невероятно похожего на обиду: не с проклятого жеребца он только что свалился, он упал в глазах своего благороднейшего и щедрого господина! Это разом привело в чувство, и юноша сел, уже не обращая внимания на острые вспышки боли по всему многострадальному телу, а затратив еще немного усилий — принял ту позу, которая ему пристала изначально, невзирая на нрав и игры князя Мансуры…
Он слышал, как скрипнули под каблуками сапог мелкие камушки и песок, но не шелохнулся, лишь ветерок растерянно перебирал рассыпавшиеся спутанные пряди, скрывавшие опущенное лицо. Медленно сочились мгновения. Тишина звенела перетянутой тетивой, для которой лопнуть — лишь вопрос времени и неумелости лучника…
— Я дал слово, что никогда не подниму на тебя руку, — наконец раздался такой же чересчур ровный голос. — Но если ты станешь приветствовать меня подобным образом, я могу не сдержаться!
Казалось, что на миг даже светила остановили свой бег и замер сам воздух. Амани широко распахнул глаза, вскидывая взгляд к подрагивающей черте между землей и небом, попытался подняться с
— Нари!!! — юноша бездумно опустил ладонь на напряженное плечо князя, как было удобнее всего, и ответом стал яростный выдох в висок. — Бога ради, зачем?!!
Аман подумал и закусил губу, глядя в сторону.
— Я ведь все равно узнаю, скажи сам! — это была не угроза.
Амир несколько отстранился, приподнимая подбородок юноши, и заставляя взглянуть в свои глаза, все еще клубившиеся на дне одновременно лютым гневом и смертным ужасом.
— Нари… ответь, пожалуйста…
Губы юноши судорожно искривились в подобии усмешки, а затем Аман выпрямился и кратко и сухо поведал о предшествующих его эскападе событиях дня. Он видел, как по мере его слов каменели плечи отошедшего в сторону князя, все сильнее сжималась рука у пояса, и понимал, что ходит по грани более опасной, чем испытание непокорной лошадью.
— Я не мог отступить и поступить иначе! — юноша не оправдывал ни себя, ни других, лишь перечислив действия участников ссоры и приводя слова их сопровождавшие.
Амир ответил не сразу, тяжело выдохнув сквозь стиснутые до хруста зубы. Аман был в чем-то прав, и его безрассудный поступок можно было понять… Но как, какими словами возможно передать, как оборвалось и замерло сердце в тот миг, когда увидел, что юноша падает, что он не поднялся после и не пошевелился, — и вновь забилось, оглушая грохотом крови в висках, лишь тогда, когда убедился, что любимый жив, дышит, что если и ранен, то ничего непоправимого не стряслось!
— Ты мог погибнуть! Или покалечиться… — тихо произнес Амир, опускаясь на колено перед сидящим на плаще настороженным Амани.
Протянул руки, отводя от лица темные волны спутанных прядей, самыми кончиками пальцев — с трепетом очертил линию золотисто-смуглой щеки и дрогнувших губ, с укором и болью заглянул в ставшие растерянными глубокие очи…
— Нари!
Юношу затрясло, и он не смог бы сказать точно отчего именно: от того, что осознание насколько близко в очередной раз он был от смерти, и насколько глупой она была бы, — наконец пробилось к рассудку? Или же от того невероятного, еще не познанного и не осознанного, что происходило сейчас вопреки всем его ожиданиям?
Чуткие пальцы отстранились, и тут же вернулись обратно, пройдя по линии роста волос и зарываясь глубже в живой поток черного шелка, набирая его в пригоршни, играя и позволяя причудливым водопадом спадать вниз, либо же прозрачной пеленой, — тоньше сверкающей на солнце паучьей сети, — оплетать крупные красивые кисти до самого запястья. Словно в забытьи, юноша откинул голову, и только опустившиеся ресницы вздрагивали, когда перебиравшие его волосы руки изредка, невольно касались плеч или шеи — в самой ямочке над косточкой позвонка… Он не понимал себя, но даже не пытался анализировать реальность, почти растворяясь во властных и нежных прикосновениях, — это было слишком прекрасно, неуловимо-несбыточно, сродни настоящему колдовству, чтобы посметь нарушить таинство даже неловким движением… И когда пальцы случайно задели вспухшую ниже затылка шишку, Амани лишь выдохнул тихонько, пропустив боль сквозь себя.