Укрощение огня
Шрифт:
Слава Создателю, что все-таки не от слез!
— Сколько красивых фраз! Уж не пишете ли вы стихи ненароком!
Мужчина не выдержал и расхохотался, прижимая к себе вырывающегося юношу еще крепче: если шипит, язвит и ругается, значит пришел в себя. Страх потери отпустил, и на смену ему пришло веселье.
— Правду говорить легко и приятно, — многообещающе шепнул Амир в удобно подвернувшееся ушко, и Аман едва не до крови прикусил губу, отчаянно борясь с разбушевавшимся телом и из последних сил удерживая порывающийся сбежать разум на положенном ему месте.
Гнев на себя за свою слабость перед этим человеком — ну кто бы мог подумать,
— Стихов я не пишу, к сожалению, — мужчина все еще улыбался, — хотя ради тебя готов попытаться…
Аман содрогнулся всем телом.
— Ты прав, — подтвердил Амир, едва ощутимым касанием, побуждая юношу поднять голову и взглянуть на него, — и более охотно я напишу, что ты свободен, недоверчивый мой! Хотя бумага эта совершенно без надобности. В Мансуре достаточно моего слова, а за ее пределами — не думаю, что найдется кто-то, кто посмеет требовать у тебя отчета…
«Пока он рядом», — закончил про себя окончательно опомнившийся Аман. Господин сказал верно, и имя князя стоит больше, чем сотня вольных.
— … но раз тебя еще ничто не убедило, — продолжал тем временем мужчина, — пусть будет. Что до моих слов, то как видишь, ничего из того, что я перечислил, не получить угрозами, принуждением и насилием. Тебе нечего бояться, и не с кем сражаться, Нари.
«Кроме себя», — обреченно уточнил Амани, распрямляясь гибкой лозой после ливня.
— Господин, — веер угольных ресниц скрыл маняще мерцавшие звезды, — я прошу извинить меня за несдержанность и резкость, и за то, что посмел усомниться в твердости вашего слова!
Нота раскаяния отозвалась на языке прохладной кислинкой, разбавляя аромат горячего кофе…
— Ничего, — мягко улыбнулся Амир. — Только больше не думай обо мне так скверно.
23
Свободная рубаха намокнув от пота, облепила спину и плечи мужчины, четко обрисовывая рельеф мышц, текучих как водная гладь в завораживающем смертоносном танце. В солнечных лучах клинки вспархивали серебристыми бабочками, отточенные движения мужчины наполняла плавная мягкая грация крадущегося к добыче хищника, готовящегося к прыжку… Ирбис, — Амани даже не улыбнулся своему сравнению. Благородный барс, наслаждающийся игрой и охотой.
Юноша ядовито напомнил себе, что с недавних пор он сам относится к некой разновидности добычи этого «зверя», и затянувшейся игрой между ними князь по-видимому наслаждается не меньше, чем сейчас схваткой.
Ну да, кошки они такие, тем более дикие. Баст, если войдет в раж, тоже довольно напориста и остановить ее трудно… — а вот эта параллель, особенно в купе с подброшенной воображением картиной, как застав господина у себя в спальне в следующий раз, Аленький цветочек мужественно и сурово запускает в княжескую физиономию подушкой, вызвали уже смех, за что юноша немедленно поплатился.
Негромкий смешок все же выдал его присутствие, и поединок немедленно прекратился. Противники разошлись, кивнув друг другу, и незнакомый Аману воин буквально исчез.
— Ты все-таки пришел, — мужчина не счел нужным скрывать, насколько рад его появлению.
— Да, господин, — прятаться и дальше в уголке не имело смысла, и Амани шагнул навстречу, скромно опустив ресницы. — Это
Амир фыркнул: то, что юноша не только принял его ошеломляющее предложение обучаться владению оружием, но и настроен более доброжелательно и открыто, чем обычно, согрело изголодавшееся по нему сердце теплым ветерком среди горного ледника.
— Огненный мой, ты сам мог бы давать уроки — красноречия! Лучше скажи, о чем ты думал, когда так беззаботно смеялся? Я хочу еще раз увидеть это чудо.
— О Баст, — абсолютно честно ответил Аман, невинно улыбнувшись.
К его удивлению князь резко нахмурился, из-за чего юноша вновь насторожился и подобрался, но следующий вопрос его удивил:
— Как твоя рука?
— Заживает, — Амани несколько недоуменно повел плечом.
— Хорошо, — серьезно согласился мужчина.
Разумеется, история об «испытании», устроенном стараниями Фархада не могла пройти мимо него. Он понимал его причины, и даже настороженное любопытство к чужаку. К тому же Аман сам не подарок с куда как не простым характером, и не держит душу нараспашку, а вводить его в клан необходимо. Юноша повел себя достойно во всех смыслах, и по большому счету происшествие оказалось только на руку став первым шагом к общему признанию и уважению. Да и смешно трястись наседкой над каждой его царапиной!
Однако приказ о том, что с головы Амани черного его волоса не должно упасть, никто не отменял, и наблюдение за тем, как юноша истекает кровью, как-то плохо с ним согласовывалось. Направляя гнев в удобное и полезное русло, Амир довольно резко потребовал от Издихара четко довести до всеобщего сведения, что любые его распоряжения по-прежнему закон, и не подлежат толкованию даже самим мудрейшим Фархадом. И старому лису пришлось напомнить, что при всем уважении, его ученик давно вырос и не намерен сносить вмешательство в свои дела, тем более за спиной. В противном случае, он с удовольствием передаст власть Джавдату, как более достойному доверия, и полностью посвятит себя науке и пророчеству.
Нарушение прямого приказа не шутки, каким бы он не был, но оставался еще и сам Аман… Мужчина слегка коснулся его руки там, где под рукавом все еще находилась повязка, скользнув к запястью и сжав его:
— Я не подумал, Нари. Для серьезных тренировок наверняка еще рано, — Амир покачал головой, и прежде чем в который раз сбитый с толку причудливой логикой его господина, а потому опять разозленный юноша успел выдать что-нибудь ядовитое, он закончил, — но посмотреть тебе тоже будет полезно и, надеюсь, небезынтересно.
Смотреть… На него?! Аману внезапно почему-то резко расхотелось язвить, что-либо говорить в принципе, и вообще идея совместных занятий не показалась такой уж удачной. Хватало «шахматных» вечеров!
Тем не менее, вызов был принят. Вольная вольной, хотя хранившееся теперь с немногими оставшимися драгоценностями письмо, скорее напоминало рекомендательные грамоты какого-нибудь посланника, чем документ об освобождении раба: мол, податель сего наш возлюбленный сын, обличенный доверием и милостью и так далее… грозно намекая, что в случае нарушения неприкосновенности данной персоны особо непонятливых — ждет что-нибудь особо неприятное. Аман только удивился своей спокойной реакции на очередной неслыханный дар — толи он и правда больше не сомневался в беспримерной крепости обещаний господина, толи уже смирился и привык ничему не удивляться в его решениях, толи все сразу.