Укрепленные города
Шрифт:
— Левка, ты всегда был дурак.
— Погоди! — Отмахивается, захлебывается пивною пеной дурак. — Погоди! Ваши не согласились, параллельно начали какую-то тягомотину с американцами, с Советами… Немцы получили известия…
Последний раз виделся с Левкой в сорок восьмом — незадолго до Провозглашения Государства. Левка стал — Арье Шомрон.
И еще виды задач: политический строй Государства должен быть таков, чтобы созданные в догосударственный период институции приняли бы на себя всю полноту власти, Геройские работяги, работящие герои — все мы знаем: в момент, когда демократия создает помехи укреплению Государства, мы… Так
Отсюда: Левка Шомрон не забыт мною, Аркашей Литани. Строй строем, а и посей неожиданно холодный день мрет сердце от любви ко всем этим нашим носам, ушам, — и к черной роже привратника Департамента Контактов. Сам эту рожу из Персии вывез, приспособил к Государственной Службе.
А Левка — умер.
Каждый год в день твоей смерти беру я, Арнон, твою, Арье, вдову — Соньку-телефонистку — и везу ее к твоему известняковому прямоугольничку. «Арье сын Реувена Шомрон. Блажен муж, иже не идет на сборища нечестивых… Псалом первый, стих первый.»
…Были часы от двух до четырех, когда жители земли Леванта — отдыхают. Вот Арнон Литани и отдыхал — домой не ехал, работу не работал. Он сидел в черном, как бы кожаном, кресле с раскачкой. Спинка на полметра выше головы, колесики не скрипят, подлокотники — замшевые. Замшу Арнон подклеил сам.
Точно такое кресло было в пустом ныне кабинете Главнокомандующего-Провозгласителя Государства. И Арнон так и видел его (себя?..) — тугой низкорослый куб со скругленными углами, мудрость и свирепость державных моршин, летучая седая бахромка по периметру башки…
Двадцатипятилетний персональный шнырь — сын старинного приятеля по «Работягам» — шептался с кем-то под дверьми, раздражал.
— Гади, — крикнул Арнон, — в чем дело?
— Порядок, командир. — (Арнон — полковник резерва, начинал в Ударных Отрядах).
В свою очередь Гади:
— Арнон, тебе кофе сделать?
— Попозже.
Попозже — кофе, а сейчас — порядок. Лет двенадцать назад, когда еще регулярно показывали в кинотеатрах советские фильмы, Арнон глядел один — о гражданской у них войне… Они избежать гражданской войны не смогли, а мы — смогли! Но не это суть важно, а прекрасная песня, ее же Арнон перевел, как мог, детям. Недавно — внукам переводил.
Работа у нас такая,Забота наша простая —Жила бы страна родная,И нету других забот!И — правильно. (В дневнике, однако же, записано: «Все увеличивающаяся несводимость второстепенного к главному…») Нет — правильно! Если б не их антисемитизм, могли бы вместе делать большие дела.
— Гади, можно кофе.
Шнырь. В галстуке, пиджачонке — новая порода. Самая новая. Беленький, нос подъят. В случае чего всегда сможет определиться в любое славяно-нордическое окружение. Хозподотделы — гестапо, энкаведэ, дефензива… Есть способ обрезанный в необрезанный превратить.
А я? А я схожу с ума от маразматической злобы — дневник не помогает, лекарства — тем более. Гади — отличный парень, служил старшим сержантом у десантников, делает бакалавра на бизнес администрейшн. И он никакого окружения, никакого «в случае чего» не допустит! Мы им переломаем кости!! А если не дай Бог — то мы, уходя, громко хлопнем дверью!!! Двадцать поколений они будут
Пришло кофе.
— Гади, зови боссов.
Арнон глотал кофе и слушал, как оповещает Гади начальников Отделов: «Рафи, как жизнь?» И не давая ответить: «Это Гади Зоар. Иди к Арнону.»
Зоар. Был Зайднер — стал Зоар. Оставил первую и последнюю буквы, а середину выдрал. Но это ведь не он, это — еще папаша. Когда Зоар-старший последний раз был Зайднером? Тогда же, когда Арнон последний раз был Аркашей…
Они сидели в полуночном кабаке-веранде, и Яффа Яркони (как ее настоящая фамилия?..), еще с собственным, не косметическим носом, пела свое: «Страна моя — малютка.» Танго такое было, все танцевали. Никто не помнит, как Яффина настоящая фамилия… И я не помню. Пили мы тогда «Розу Кармеля» — и прощались. С именами? Какие там имена: просто вышел приказ — на службе по внешним сношениям всем принять имена национальные. Никаких Зельдовичей, Хаймовичей, Абрамовичей. Одни Зоары.
Яффа Яркони — певица трех войн. У русских в войну была… точно! Клава Шульженкова… Нет — Шульженкина…Нет — Шульженко. А у нас — Яффа.
Не говори мне «прощай», скажи мне просто «до свиданья»… Второе танго. Чернушка — так ее в отряде звали… Танго третье.
Вступили: начальник Отдела Информации Игаль Бен-Хорин — желтая дощица в блеклых прожилках, сероглазый лик опасной бритвой, с рыжим чубиком, в мальчишеском наряде; начальник Отдела Исследований Рафаэль Шахар — непонятно кто, плечистая тишина, мохнатая плешина; Рахамим Hoax — Отдел Контроля. Старлейт совармии. Он, Рахамим, единственный из главных Департамента, что ни лагеря ни пробовал, ни дня в ссылке не был. Разве что зачесть ему в узничество армейскую «губу».
Еженедельное совещание. Первое дело — принесенная Зоаром-шнырем четырехэкземплярная бумага: «Относительно — дополнительных данных.» А сверху: как водится — Государство, Департамент, кому: всем начальникам отделов, распространение: ограниченное. «Уважаемый (ые) господин (да), в дополнение к отчету от определенного месяца желательно присовокупить…» Присовокупили.
Бумага в целом предлагала следующее: многие прибывшие в Государство Представители Движения-за-выезд требуют квартиры отдельно от родителей, прибывших вместе с Представителями, а также раньше или позже. Однако Службы Интеграции не в состоянии предоставить всем престарелым отдельное жилье и потому вынуждены в ряде случаев поселять родителей Представителей в специально оборудованных двух- и трехжильцовых квартирах, либо в небольших городках, как правило, расположенных на некотором расстоянии от мест проживания Представителей, находящихся в центре Государства. Смысл: бумага обращала внимание на тот факт, что родители Представителей могут стать объектом провокаций со стороны враждебных организаций и государств.
— Я ему, блядиному сыну, сто раз говорил, — завелся без ключа нетонкий человек Ноах-старлейт. — Я ему тысячу раз говорил: «Неужели трудно дать двадцати ребятам, нашим ребятам! то, что им хочется?!»
— Ты не понял, господин мой, — заговорил вредный Игаль, пошел писать бритвою направо-налево. — Они, господин мой, не хотят жить с родителями. Они хотят пять комнат, а родителей — не хотят. В России они жили впятером в одной комнате, а в Государстве они хотят жить одни в пяти комнатах…
Тяжело знать про всех — все, а не говорить — ничего.