Укол мафии

Мэрфи Уоррен

Тут Смит, сжав губы, вспомнил фотографии и донесения, которые он показывал Римо: муки и смерть, о которых говорится сухим языком статистики, дети, ставшие жертвой наркотиков, сломанные судьбы, погибшие люди, украденные и пропавшие миллионы. Он подумал о своей дочери, которая сейчас мучительно борется с пагубным пристрастием на ферме в Вермонте, и убрал руку от телефонного аппарата прямой связи с Белым Домом.

У Америки осталась одна надежда. Только Римо Уильямс, Дестроер, способен распутать это дело.

И мечтая сохранить добрые международные

отношения, Смит взмолился, чтобы никто из агентов дружественных стран не встал у Римо на пути.

Глава восемнадцатая

Дон Доминик Верильо нашел вечное успокоение среди зеленеющих холмов кладбища в пятнадцати милях от города, где еще можно было дышать и где пели птицы.

Эскорт из полицейских мотоциклов и почетного караула ехал впереди похоронной процессии, затем катафалк и машина с цветами. Покойного провожали сто человек в лимузинах, затем они постояли у могилы ранним росистым утром – так были отданы последние земные почести дону Верильо.

Потом все разошлись, и каждый поехал своей дорогой.

Вилли-Сантехнику Палумбо было велено проводить домой жену мэра, миссис Хансен. Она рыдала, не переставая.

Синтия Хансен поехала вместе с мэром Хансеном в мэрию. Проводив мэра до дверей его кабинета, она отправилась в свой.

Крэг Хансен снял котелок, который он терпеть не мог, так как он его старил, и, открыв массивные деревянные двери, вошел в кабинет.

В его кресле, задрав ноги на стол, сидел человек и читал спортивные новости в «Дейли ньюс».

Человек опустил газету и посмотрел на вошедшего мэра.

– Здравствуйте, Хансен, – сказал он. – Я ждал вас.

Прошлым вечером Хансен видел его в «Погребальном зале». Этот писатель, какой-то Римо, крутился вокруг Синтии. Мэр Крэг Хансен быстро с ним разберется.

– Привет, парень, – сказал он, бросив котелок на стол красного дерева длиною в пять с половиной метров. – Чем могу быть полезен?

Римо встал.

– Хансен, где героин?

– Чудовищная проблема, проблема наркомании, – сказал Хансен. – Она угрожает жизнеспособности Америки, и нам не избавиться от болезней, поразивших жизнь городов, пока не удалят эту социальную раковую опухоль из политического организма государства.

Хансен направился к столу, и Римо шагнул в сторону, чтобы мэр мог занять свое кресло.

– Так где же он? – настаивал Римо.

– Где конец? Этот вопрос мы постоянно слышим на улицах города. Для меня это мучительный крик о помощи тех, на чью силу и энергию уповает город в надежде возродиться, – сказал Хансен. – Не приходится сомневаться…

Пока он говорил, Римо смотрел на тупое, невыразительное лицо и понимал, что мэр Крэг Хансен столь же не способен спланировать операцию с героином, как и быть дворником. Он пристально вгляделся в его лицо: пропорциональные, вроде бы правильные черты, но без всякого содержания, словно без костей.

И Римо вспомнил другие лица. Жену Хансена, прекрасные римские черты ее лица. Верильо, который до того, как снес себе

верхнюю часть черепа, был обладателем сильного, выразительного лица. Подумал о Синтии Хансен и внезапно понял, откуда у нее это выразительное лицо и почему так безутешно рыдала миссис Хансен, и почему Верильо так внезапно решился покончить самоубийством.

Мэр Хансен повернулся к окну и, глядя сквозь грязное, пыльное стекло на город – его город, продолжал бубнить, что «без социальных сил подлинный прогресс немыслим, учитывая также, что система налогов…» Он все бубнил, когда Римо выскользнул из кабинета и тихонько прикрыл за собой дверь.

Римо прошел мимо вздрогнувшей от неожиданности секретарши к дверям кабинета Синтии. Молча вошел и запер за собой дверь.

Синтия сидела за столом, опустив голову на руки. Ее тело сотрясали рыдания.

Она была в черном платье, эффектно подчеркивающем ее фигуру. Римо остановился и стал наблюдать за ней. Наконец, она почувствовала, что в комнате кто-то есть. Подняла голову и увидела его. Шок стер горе с ее лица

– Это ты… – сказала она.

– Я. Твои громилы не сработали.

У Синтии, оплакивающей Римо не меньше, чем Верильо, потрясение сменилось гневом, а горе – ненавистью. Она зарычала:

– Ублюдок!

Синтия выпрямилась и потянулась к верхнему правому ящику письменного стола. Римо понял, что там пистолет. Но он забыл обо всем, он видел только ее грудь и длинную талию. И вот он уже бросился на нее, развернул в сторону от открытого ящика. Навалился, задрал платье до бедер…

– Разок на дорогу, крошка, – сказал он.

Она шипела:

– Ненавижу тебя, ненавижу, скотина!

Римо усердствовал, запрокинув ее на стол. Мало-помалу его прикосновения и близость подействовали, и ее ярость снова перешла в слезы. Она пробормотала:

– Ну как ты мог? Он же мой отец!

– Я не знал, – сказал Римо.

– Ты, надеюсь, не подумал, что этот урод – там, в соседнем кабинете – мой отец? – спросила Синтия.

Ответа, судя по всему, не требовалось, и Римо продолжал свои игры с Синтией Хансен, дочерью дона Доминика Верильо.

Вилли-Сантехника замучили приступы кашля. Он прислонился передохнуть к дверце своего голубого «Эльдорадо», выжидая, пока в глазах прояснится и дыхание успокоится. Потом закрыл дверцу, стараясь не хлопнуть слишком сильно, и обошел машину, чтобы открыть дверцу для миссис Хансен.

Даже теперь, когда он узнал, что она долгие годы была любовницей Верильо, он полагал, что слезы ни к чему. Ну да что поделаешь. Пусть поупражняется, думал он мрачно. Скоро опять придется поплакать, когда дочурку потеряет.

Он помог миссис Хансен подняться по ступеням ее дома и препоручил ее заботам горничной. Потом вернулся к машине и, не торопясь, покатил в мэрию

Вчера Вилли повысили в чине, это было третьим потрясением за день. Первое – Гассо. Потом – Верильо. Потом – Синтия Хансен огорошила его: оказывается, это она самолично контролирует операцию с героином и производит его в свои помощники.