Уик-энд Остермана
Шрифт:
В двухстах пятидесяти милях к югу от Сэддл-Вэлли расположен тот район Вашингтона, который называют Джорджтауном. Каждый день в половине шестого вечера темп жизни Джорджтауна резко меняется. До этого часа все течет размеренно, с аристократическим достоинством и даже изысканностью, после – начинается постепенное ускорение темпа. Жители Джорджтауна – в основном люди богатые и облеченные властью – стремятся к еще большему расширению сферы своего влияния.
После половины шестого они начинают игру.
После половины шестого в Джорджтауне наступает
Это повторяется ежедневно, за исключением воскресений, когда сильные мира сего подводят итог сделанного за неделю и набираются сил для предстоящих шестидневных баталий.
Да будет свет! И свет приходит. Да будет покой – и покой настает.
Хотя, разумеется, не для всех.
Например, не для Александра Дэнфорта, помощника президента Соединенных Штатов. Помощника без портфеля и без четко очерченного круга служебных обязанностей.
Дэнфорт был связующим звеном между отвечающей за секретность правительственной связи службой безопасности, расположенной в подвалах Белого дома, и отделением Центрального разведывательного управления в местечке Маклин штата Виргиния. Дэнфорт обладал огромным влиянием. Благодаря своему положению он всегда оставался в тени, но с его мнением в Вашингтоне привыкли считаться. Так уж сложилось.
В тот воскресный день Дэнфорт и заместитель директора Центрального разведывательного управления Джордж Грувер сидели в тени развесистого дерева во дворе дома Дэнфорта и смотрели телевизор. Оба пришли к тому же выводу, что и Джон Таннер: завтра утром имя Чарльза Вудворта замелькает на страницах газет.
– Чины госдепартамента за одно утро изведут месячный запас туалетной бумаги, – сказал Дэнфорт.
– Пожалуй… Кто выпустил Эштона в эфир? Он не только глуп, но даже выглядит идиотом. Неумный и скользкий тип. За эту программу отвечает Джон Таннер?
– Да, он.
– Хитрая бестия. Я много бы дал за то, чтобы быть уверенным, что он на нашей стороне, – вздохнул Грувер.
– Фоссет утверждает, что это так. – Они обменялись многозначительными взглядами. – Вы ведь смотрели его личное дело. Разве вы не согласны?
– Нет-нет, согласен. Фоссет прав.
Он редко ошибается.
На столике перед Дэнфортом стояли два телефонных аппарата: один – черный, включенный в переносную розетку на земле, второй – красный, провод к нему тянулся из дома. Красный телефон зажужжал. Дэнфорт поднял трубку.
– Да… Да, Эндрюс. Хорошо… Понятно. Позвоните Фоссету и скажите ему, чтобы он ехал сюда. Лос-Анджелес подтвердил вылет Остерманов? Все без изменений?.. Прекрасно. Мы тоже действуем по плану.
Бернард Остерман, когда-то студент Нью-йоркского колледжа, набор 1946 года, вынул из пишущей машинки очередную страницу и, бегло просмотрев ее, присоединил к тощей пачке черновика. Затем он поднялся, обошел вокруг продолговатого, напоминающего по форме человеческую почку бассейна и протянул рукопись своей жене Лейле, которая полулежала в шезлонге, подставив солнцу обнаженное тело.
– Знаешь, раздетая женщина при свете дня выглядит не так уж привлекательно.
– Думаешь, ты сам портрет в бежевых тонах? – подняв глаза на голого мужа, прервала
Берни кивнул.
– Когда вернутся дети?
– Я велела Мари обязательно позвонить с пляжа, перед тем как поехать домой. Мервину в его возрасте ни к чему знать, как выглядит без одежды женщина. В городе он и так видит много чего непотребного…
Берни улыбнулся.
– Ну ладно. Читай. – Он нырнул в бассейн и быстро поплыл.
Он успел несколько раз проплыть из одного конца бассейна в другой, пока не сбил дыхание. Берни был хорошим пловцом. В армии, когда он служил в форте Дике, его даже назначили инструктором по плаванию. В армейском бассейне – правда, за глаза – его называли «еврей-ракета». Если бы в колледже была футбольная команда, а не пародия на нее, он наверняка стал бы в ней капитаном. Джо Кардоун признался как-то Берни, что он очень пригодился бы ему в Принстоне.
Берни от души рассмеялся, когда Джо сказал ему это. Несмотря на внешний демократизм армейского быта – а он, бесспорно, был лишь внешним, – Бернарду Остерману, потомку Остерманов с Тремонт-авеню в нью-йоркском Бронксе, никогда не приходила в голову мысль о возможности, перешагнув через освященные веками барьеры, очутиться в одном из старейших университетов Новой Англии – Принстоне. Ему не составило бы большого труда поступить туда – он был умен и, как бывший военнослужащий, имел определенные льготы. Однако подобная мысль никогда не приходила ему в голову. Тогда, в 1946-м, он чувствовал бы себя там неуютно. Сейчас, конечно, времена изменились…
Остерман по лесенке выбрался из бассейна. Хорошо, что они с Лейлой решили на несколько дней съездить в Сэддл-Вэлли. Там можно будет вздохнуть спокойнее, перевести дух… Все почему-то считают, что жизнь на Восточном побережье труднее, чем в Лос-Анджелесе. Но так только кажется, потому что пространство для деятельности там более ограниченно.
Лос-Анджелес, его Лос-Анджелес с Бербэнком [3] , Голливудом и Беверли-Хиллз – вот где жизнь поистине безумна. Здесь все продается и все покупается. Каждый стремится быть первым. Гигантский супермаркет с пальмовыми аллеями-проходами, по которым лихорадочно мечутся мужчины и женщины в ярких цветных рубашках и оранжевых слаксах.
3
Бербэнк (англ. Burbank) – один из пригородов Лос-Анджелеса.
Иногда Берни очень хотелось увидеть здесь кого-нибудь в суконном костюме от «Братьев Брукс», застегнутом на все пуговицы. Не то чтобы он был почитателем строгого стиля в одежде – в сущности, ему было наплевать на то, кто как одевается, – просто порой у него начинало рябить в глазах от этого нескончаемого пестрого потока…
А может быть, он просто входил в полосу очередного творческого спада, когда все начинает раздражать, даже этот город, ставший ему домом. Хотя это и несправедливо – «супермаркет с пальмовыми проходами» был к нему неизменно благосклонен.