Уход

Тeртлдав Гарри

— Ты просто сама скромность, — только и ответил на это Иоанн. Он снова поклонился, после чего монах засмущался еще больше. — А теперь извини, но у меня еще полно работы. И не забывай, что я жду от тебя три разборчивые копии. Вот тут никаких извинений и отговорок я не приму.

Монах сделал последнюю попытку:

— Пожалуйста, отец эконом, позволь мне работать сейчас, а писать потом, когда мы будем в безопасности. Уж наверное мои братья возненавидят меня за то, что они изо всех сил работают, а я бездельничаю.

— Это не безделье, —

строго сказал Иоанн. — Ты служишь Господу, как и они. Ты исполняешь мои повеления, как и они. Только злым глупцам это может быть не по нраву, а злые глупцы будут иметь дело со мной. — Эконом грозно выпятил челюсть.

— Да, они будут делать то, что ты им скажешь, отец эконом, — сказал монах. И верно, кто бы дерзнул ослушаться Иоанна? — Но только из повиновения, а не из убеждения, если ты понимаешь, что я имею в виду.

— Я знаю, что ты имеешь в виду, — сказал, усмехаясь, эконом. — Как бы я мог занимать такую должность, не зная подобных вещей? Однако в данном случае ты неправ. Никто из тех, кто слышал твой гимн в трапезной, даже не посмотрит на тебя искоса. Все они будут счастливы не меньше меня, что эта песнь сохранилась.

— Надеюсь, что ты прав, — сказал монах.

Иоанн снова засмеялся:

— Как это я могу быть неправ? Я же эконом, в конце концов. — Он хлопнул монаха по спине. — А теперь иди и докажи мою правоту сам.

Монах исполнил данное ему повеление с заметной неохотой. К его удивлению, Иоанн не ошибся. Хотя он и сидел в келье переписчиков один, но время от времени монахи, несущие мимо кельи какой-либо груз, останавливались, прислоняли свою ношу к стене, просовывали голову в дверь и произносили что-нибудь одобрительное.

Слова соскальзывали с его пера без малейшего усилия — как он и говорил Иоанну, они были воистину записаны в его сердце. Он счел это еще одним свидетельством того, что посредством этого гимна через него говорит сам Бог. Иногда бывало, что перо и папирус казались ему обузой — слова, звучавшие в его мыслях просто божественно, в написанном виде выглядели совсем не так изящно. А бывали и такие случаи, когда перо в его руках вообще не могло найти нужных слов, и тогда на бумаге выходило вовсе не то, что он задумал, а лишь жалкое и неуклюжее подобие его возвышенных мыслей.

Но сегодня было совсем не так. Закончив первую копию, самую главную из трех, он сравнил ее с той песнью, которую недавно спел. Слова гимна на папирусе были все так же чисты и совершенны, как и в тот момент, когда их даровал ему Господь. Он склонил голову в знак благодарности.

Он взял новый папирус и начал вторую копию, а там и третью. Обычно при переписывании глаза его возвращались к оригиналу через каждые несколько слов. Сейчас он не взглянул на первую копию почти ни разу. Сегодня он в этом не нуждался.

Он не был изящным каллиграфом, но его почерк был достаточно разборчивым. После стольких лет в Ир–Рухайе ему уже казалось естественным даже писать слева направо.

Зазвенел колокол,

зовущий к вечерней молитве. Монах с удивлением заметил, что струящийся в окно свет окрасился в розоватые цвета заката. Займи его труд больше времени, пришлось бы зажечь лампу. Он потер свои глаза, в первый раз заметив, насколько они устали. Может, ему и следовало зажечь лампу. Впрочем, о таких вещах он не беспокоился. Он мог бы писать и в полной темноте — его поддержал бы своим светом Дух Святой.

Взяв с собой три копии гимна, он направился в часовню. Монах знал, что Иоанн будет доволен — ведь он завершил свой труд за один день. До ухода из Ир–Рухайи оставалась еще масса дел.

* * *

Ревели ослы. Фыркали лошади. Верблюды стонали, как будто их мучили. Исаак знал, что все они вели бы себя точно так же, будь у них на спинах соломинки, а не тюки с корзинами. Настоятель стоял снаружи монастырских ворот, наблюдая за выходящими оттуда монахами и вьючными животными.

Из-за этого ухода на него словно навалилась вся тяжесть прожитых им лет. Он редко ощущал свой возраст, но Ир–Рухайя была ему домом на протяжении всей его взрослой жизни. Не так-то просто взять и вычеркнуть из жизни более полувека.

Исаак повернулся к Иоанну, который, как обычно, стоял от настоятеля по правую руку.

— Да настанет день, — сказал Исаак, — когда персов выгонят обратно на родину их, и братья наши смогут вернуться сюда в мире и спокойствии.

— И да возглавишь ты это возвращение, отец настоятель, воспевая хвалу Господу, — сказал Иоанн. Глаза эконома не упускали ворот из виду ни на мгновение. Как только оттуда выходил очередной человек с животным, Иоанн ставил новую галочку на длинном свитке папируса, который держал в руках.

Исаак покачал головой:

— Я слишком старое дерево для пересадки. Любая другая почва будет мне чужой. Мне больше не расцвести нигде.

— Чепуха, — сказал Иоанн. Однако уверенности в его голосе не было, как он ни пытался ее изобразить. Его коробила собственная непочтительность по отношению к настоятелю, и к тому же он опасался, что Исаак знает, о чем говорит. Он надеялся, что его начальник был неправ, и мысленно взмолился, чтобы так оно и было.

— Как скажешь. — Голос настоятеля звучал успокаивающе. Это он нарочно, подумал Иоанн. Исаак знал, что сейчас у Иоанна и без того было достаточно поводов для беспокойства.

Процессия продолжалась. В конце концов она завершилась — почти триста монахов поплелись на запад в надежде и страхе.

— Все ушли? — спросил Исаак.

Иоанн изучил свой список, теперь весь уставленный галочками. Он нахмурился:

— Неужели забыл отметить?

Он закричал, задавая вопрос ближайшему монаху в колонне. Монах покачал головой. Вопрос быстро добрался от конца колонны к началу, после чего в обратном направлении примчался отрицательный ответ.

Иоанн глянул на неотмеченное имя и что-то пробормотал себе под нос.