Уход

Тeртлдав Гарри

— Все настолько плохо, — эхом откликнулся Исаак. — Мне нужно, чтобы ты начал приготовления к нашему уходу. Я хочу, чтобы мы ушли отсюда не позже, чем через неделю.

— Так скоро, отец настоятель? Как тебе будет угодно, конечно — ты ведь знаешь, что всегда можешь рассчитывать на мое повиновение. Куда же мы отправимся — на запад, в Антиохию, или на юг, в Дамаск? Я полагаю, ты хочешь, чтобы мы оказались в безопасности за городскими стенами.

— Это так, но ни об одном из этих двух городов речь не идет, — сказал настоятель. Иоанн удивленно на него уставился. Исаак продолжил: — Я сомневаюсь, что Дамаск достаточно

силен, чтобы выдержать надвигающуюся бурю. А Антиохия… Антиохия охвачена смутой с тех самых пор, как восстали евреи и убили патриарха, да одарит его Бог улыбкой своею. Кроме того, персы наверняка до нее дойдут, и она может пасть. Когда она пала последний раз, я был еще маленьким мальчиком — последовавшая за этим резня, я слышал, была ужасной. Я бы не хотел, чтобы мы подверглись чему-либо подобному.

— Что же тогда остается, отец настоятель? — непонимающе спросил Иоанн.

— Начни приготовления к путешествию в Константинополь, Иоанн. А уж если персы возьмут и Константинополь… ну, значит, пришел Антихрист и настал конец света. И такое возможно. Похоже, что я состарился не вовремя.

— Константинополь. Всем городам город. — В голосе Иоанна слышались трепет и предвкушение. От Геркулесовых столпов до Месопотамии, от Дуная до Нубии, во всей Римской империи не было городов, равных Константинополю. Каждый мечтал увидеть его хоть раз в жизни. Иоанн запустил пальцы себе в бороду. Его глаза устремились куда-то вдаль — он задумался о том, что именно монахам потребуется сделать, дабы прибыть к месту назначения. Он так и не заметил, как Исаак удалился.

Он вернулся от своих мыслей к действительности лишь тогда, когда монах, работавший в саду, стал уходить. Пройди он мимо эконома просто так, Иоанн бы его и не заметил. Но монах на ходу что-то напевал, и поэтому размышления Иоанна оказались прерваны.

— Молчание, брат мой, — укоризненно сказал Иоанн.

Монах опустил голову, тем самым прося прощения. Но не отошел он и на дюжину шагов, как принялся напевать снова. Иоанн в отчаяньи закатил глаза. Отобрать у этого монаха его музыку было практически невозможно, ибо он был ею так одержим, что не замечал того и сам.

Не будь его гимны столь прекрасны, подумал Иоанн, слово «одержим» в устах окружающих могло бы приобрести и иной оттенок. Но никакой демон не мог послужить источником вдохновения для такого блистательного восславления Троицы и архангела Гавриила, это уж точно.

Иоанн прекратил размышлять о напевавшем монахе. Ему надлежало побеспокоиться о других вещах, куда более важных.

* * *

— Номисма за этого осла, за эту воронью падаль? — Монах театрально хлопнул себя по остриженному лбу. — Золотой? Да окунет тебя Сатана в огонь и расплавленное железо за такую наглость! Уж лучше б ты, разбойник, попросил тридцать сребренников. Всего на шесть больше, зато всем было бы видно, какой ты Иуда!

Поторговавшись некоторое время таким свирепым образом, монах в конце концов купил осла за десять сребренников, что составляло менее половины первоначально запрошенной цены. Положив звенящие милиарисии в свой денежный мешок, торговец уважительно кивнул своему недавнему противнику:

— Ты очень ловко торгуешься, святой отец. Такого умельца я не встречал еще ни в одном монастыре.

— Благодарю тебя. — Внезапно монах показался тихим и стеснительным человеком,

а вовсе не свирепым торгашом, каким был мгновение назад. Скромно потупив глаза, он продолжил: — Я и сам когда-то был купцом, очень давно, еще до того, как нашел во Христе истину.

Торговец рассмеялся:

— Я мог бы догадаться и сам. — Он внимательно оглядел монаха. — Судя по произношению, я бы предположил, что ты с юга.

— Именно так. — Монах уставился куда-то вдаль, охваченный воспоминаниями. — Я шел в первый раз с караваном в Дамаск. Я услышал монаха, проповедующего на рынке. Тогда я даже не был христианином, но мне показалось, что я услышал внутри себя голос архангела Гавриила: «Следуй!» И я последовал, и следовал все эти годы, и следую по сей день. Мой караван вернулся без меня.

— Воистину силен оказался зов веры, святой отец, — сказал торговец и перекрестился. — Но если ты когда-нибудь пожелаешь вернуться в мир, разыщи меня. Я с удовольствием возьму тебя в дело — а доходы, которые ты несомненно принесешь, мы поделим честно.

Монах улыбнулся, обнажив белые зубы на фоне загорело–смуглого лица и черной бороды с отдельными седыми волосками:

— Благодарю тебя, но я доволен — более чем доволен — той жизнью, которой живу. Иншалла… — Он засмеялся над собой. — Вот, пожалуйста — все эти годы старался говорить лишь по–гречески, а воспоминания о прошлом все же сбили меня с толку. Я хотел сказать «Теу телонтос» — «дай Бог». Было б угодно Богу, я бы остался в Ир–Рухайе до конца дней своих. Но не суждено.

— Не суждено. — Торговец посмотрел на восток. Дыма на горизонте не было — пока не было — но он уже стоял перед взором обоих собеседников. — Мне тоже придется искать новое место для обитания.

— Да пошлет тебе Бог удачу, — сказал монах.

— И тебе, святой отец. Если я еще буду торговать животными, то постараюсь продать их там, где тебя не будет даже поблизости.

— Достойный ответ настоящего мошенника, — сказал монах. Они оба рассмеялись, и монах повел осла к стойлам, которые были заполнены как никогда. Лошадей, верблюдов и ослов было видимо–невидимо. На некоторых из них поедут монахи, а остальные повезут на себе припасы, монастырские книги и другие святые принадлежности.

На пути в трапезную в голову монаху вновь пришли слова и музыка. Обычно в последние годы подобные слова были греческими, но на этот раз снизошедшие на него мысли были выражены гортанными звуками его родной речи — возможно, из-за нахлынувших во время разговора с торговцем воспоминаний о далеком и почти уже забытом языческом прошлом.

Иногда он сочинял гимн долго и упорно, строчку за строчкой, слово за словом, борясь с упрямыми чернилами и папирусом, пока наконец песнь не получалась именно такой, как он хотел. Он был горд песнями, написанными таким образом. Они были воистину его собственными.

Впрочем, иногда получалось совсем по–другому — он как бы видел весь гимн сразу. И тогда хвала Господу, казалось, воспевала себя сама. Тогда перо, стремительно несущееся по страницам, было уже не слугой его собственного разума, а посредником, через которого говорил сам Бог. Именно за эти гимны монах немало прославился, и не только в Сирии. Он часто размышлял над тем, заслужил он эту славу или нет. Конечно, Бог заслужил ее куда больше. Но ведь это верно всегда и во всем, напоминал он себе.