Угроза вторжения
Шрифт:
— Вы всегда загребаете жар чужими руками? — усмехнулся Подседерцев. Спрашивать, откуда такая информированность о секретных делах Службы, было просто глупо. Проиграл так проиграл.
— Обычно нет отбоя от желающих таскать для нас каштаны из огня, — в тон ему ответил Салин. — А вы мне нравитесь. Прекрасно просчитали ситуацию и не играете. Правильно, Борис Михайлович, у вас нет ни времени, ни единого шанса. Придется договариваться.
— Условия?
— Для начала уточним, откуда идут деньги для режима Горца? — Салин задал вопрос тоном зануды-экзаменатора, уставшего от невнятной околесицы нерадивых студентов.
— Отовсюду
— Создается впечатление, что я разговариваю не с высшим офицером СБП, два года сидевшим на этой проблеме, а с журналистом-недоучкой из «Московского комсомольца», — не скрывая раздражения, оборвал его Салин. — Вам разве не известно, что через три крупнейших банка в Чечню перекачали деньги боливийского наркокартеля? Вы разве не вычислили Осташвили, как ключевое звено в сети «отмыва» этих денег здесь, в Москве?
— Работа еще не закончена…
— Нет, Подседерцев! Ваша уже закончена. Дальше будет действовать наша Организация. Меня не интересуют воровские «общаки», рэкетирские и контрабандные копейки. Весь этот грязный ворох можете оставить себе. Организации нужен миллиард с небольшим, вложенный в «Чеченский проект» боливийскими наркобаронами. А за ними, да будет вам известно, стоит «Черный Орден СС», после падения рейха вложивший капиталы в наркобизнес. Вот откуда идут деньги. Надеюсь, хоть теперь вы представляете, с кем решили померяться силами? — Салин понизил голос. — Итак, мы предоставляем канал для откачки денег Горца, номера счетов я вам дам. Прокрутим по счетам подконтрольных нам фирм так, что потом следов не найдешь. Себе оставляем две трети. Остальное тратьте, как хотите. Будет чем отчитаться перед шефом. Не беспокойтесь, баланс сведем правильно, никто и не узнает, что вы принесли в клюве денег меньше, чем их было на самом деле. И не надо смотреть на меня волком. — Салин улыбнулся одними губами. — Третья часть лучше, чем ничего, разве нет?
— А если я не согласен?
— Ваше право. — Салин пожал плечами. — Сейчас же демократия, каждый волен сходить с ума так, как ему хочется. Но вот незадача! — Салин скорбно вздохнул. — Мы только что взяли Гаврилова. Носился по городу, как угорелый, еле поспевали. А после его визита на известную вам дачу прищучили стервеца. Гаврилова вы знаете не хуже меня, и в то, что он уже раскололся, надеюсь, поверите без доказательств.
— Блефуете, Виктор Николаевич! — Подседерцев отвалился назад и скрестил руки на груди.
— Понимаю, понимаю. — Салин похлопал себя по карманам. — Вы же по воспитанию материалист. Верите только в осязаемое. Вот пощупайте. — Он наконец нашел, что искал. Небрежно бросил на стол красную книжечку удостоверения.
Подседерцев потянулся, раскрыл. С фотографии на него смотрело напряженно застывшее лицо Гаврилова.
— Удостоверение внештатного сотрудника Службы. Допустим, подлинное. Допустим, Гаврилов его не терял. Что из этого следует?
— Уже забыли, что презумпция невиновности на служебные расследования не распространяется? — с нескрываемой иронией произнес Салин. — Это вам придется доказывать, что вы не верблюд. И не только своему шефу.
— Не понял, это намек или угроза?
— Понимайте,
— О каком еще снайпере?
— О том, что скоро выстрелит в Осташвили, поставив точку в этой обреченной на неудачу операции. Ведь Гога самой сутью операции обречен, я прав?
— Никакого снайпера я не подключал! — задохнулся от возмущения Подседерцев.
— Да? — Салин чуть дрогнул губами, обозначив улыбку. — Возможно, это инициатива Гаврилова. Или Самвела Сигуа.
— Или ваша, — вставил Подседерцев, уже успевший взять себя в руки.
— Возможно, моя, — с готовностью кивнул Салин. — Но Гаврилов скажет то, что ему велят. А мне хочется, чтобы снайпера наняли именно вы. Слишком уж логично получается. В такое легко поверят. Смерть Гоги Осташвили вызовет резонанс в определенных кругах. Версия о «руке спецслужб» возникнет первой. А люди имеют склонность верить в то, во что они хотят верить. Зачем же их разочаровывать? — теперь он уже не таясь широко улыбнулся.
— Чего вы добиваетесь?
— Только не служебного расследования и вашего увольнения «с волчьим билетом», упаси боже! В бюрократические игры давно не играю. Сейчас время дикое, требует новых подходов. — Салин согнал с губ улыбку. — Кассету с исповедью Гаврилова мы передадим скорбящим друзьям Осташвили. Что будет с Вами и вашей семьей, объяснять, надеюсь, не надо.
Подседерцев вцепился в подлокотник кресла так, что побелели ногти. Боль была дикой, казалось, в подушечки пальцев вогнали раскаленные иголки. Она, хлынувшая через руки в голову, застучавшая острыми молоточками в висках, помогла сдержаться, вытеснила успевшую закипеть красным водоворотом ярость. Еще мгновение, и он бы бросился на этого вежливого, обходительного человека, умеющего так тонко пытать словами.
Салин, внимательно следивший за его реакцией, кивнул и облегченно вздохнул:
— Очень хорошо. Физически вы намного сильнее меня, но какой от этого сейчас прок? Вас переиграли на интеллектуальном уровне, давайте на нем же и искать выход. Мне говорили, что вы неплохой аналитик.
— Чем же я вам так насолил? — Он с трудом разжал пальцы, потер горящие до боли виски.
— Вы, как все нынешние кремлевские хозяйчики, не ведаете, что творите. Вы, простите, подготовишки от политики. Сознаю, что поступаю жестоко, но тут уж не до сантиментов. Своей бестолковой операцией вы разбудили силы, о существовании которых даже не подозреваете. По собственной глупости вы вторглись в сферы, причастности к которым не имеете. Хуже — даже не можете иметь! И за вторжение придется платить по полному счету.
— «Я часть той силы, что вечно жаждет зла и вечно совершает благо», — через силу усмехнулся Подседерцев. — Так у Гете?
— Вот вы уже и превращаетесь в мистика. Если я скажу, что не вам решать, как поступить с деньгами, в нарушение всех договоренностей проникших на территорию, за которую мы до сих пор несем ответственность перед определенными кругами, вы потребуете доказательств или поверите на слово?
— А вы можете их предоставить?
Салин снял очки, долго, тщательно протирал стекла, потом посмотрел в глаза Подседерцеву и с расстановкой произнес: