Угол покоя
Шрифт:
Слегка подрагивая, Сюзан прижалась к Оливеру, он обнял ее одной рукой.
– Господи! – воскликнула она. – Я нигде, нигде до сих пор не бывала!
Во сне она шла в какой-то многолюдной процессии с хоругвями и ликами святых по улицам, гудевшим от колокольной бронзы; проснулась с ощущением, что замирающий звук от церковной башни на площади Мучеников еще дрожит в комнате и отдается негромкими волнами во внутреннем дворе Каса Валькенхорст. Словно услыхав охотничий клич, два молодых бладхаунда на цепи проснулись во дворе и подали голоса, побежавшие у нее по спине мурашками. Мигом со своей галереи над наружным двором резко и воинственно отозвались бойцовые петухи дона Густаво, а когда они умолкли,
Рядом с ней, глубоко зарывшись лицом в шершавый лен наволочки, спал Оливер. Она выскользнула из кровати, накинула пеньюар и осторожно, не скрипнув дверью, вышла в corredor посмотреть, как пробуждается Каса Валькенхорст.
Corredor представлял собой арочную галерею, целиком опоясывавшую двор по второму этажу. В него выходило двадцать комнат, но открыта сейчас была только ее дверь. Сквозь увитые виноградной листвой арки она поглядела вниз, во двор с колоннами, как в церковной крипте, чистый в сером утреннем свете и пустой – только собаки, вздымаясь и дергая цепи, бурно приветствовали что-то под Сюзан, где была конюшня. За воротами на задний двор она видела угол освещенного солнцем корраля, каменный резервуар для воды и бамбук, чьи заостренные листья отбрасывали на каменное покрытие двора колеблющиеся тени. Солнце остро вдавалось в главный двор через ворота рассветным треугольником.
Теперь под ней показался Исавель, возница, он друг за дружкой вывел из конюшни двух белых мулов и трех лошадей. Подковы зацокали по камням двора, собаки вскинулись на задние лапы и налегли, задыхаясь, на ошейники. Уши их свисали по бокам от печальных морд, хвосты бушевали. Исавель провел всю цепочку мимо них через ворота под резкое раннее солнце, и животные, столпившись у резервуара, начали окунать в него носы и втягивать воду. Пока они пили, Исавель вернулся и спустил собак с цепей; низко опустив морды, они принялись ходить по двору и порой орошали то колонну, то угол. Затем Исавель сел на бортик резервуара и закурил сигарету под рябью теней от бамбуковых листьев, но, когда она подумала про блокнот, он уже встал и повел лошадей и мулов обратно через двор, и они скрылись из виду под ней.
Потом воздух стал полон крыльев – это слетели вниз из солнечной синевы, как ангелы на картине, голуби, и она увидела старого Асенсиона – черные брюки, белая куртка, алый шарф через плечо, – рассыпающего зерно в кухонном углу двора. Голуби начали клевать, а он с трудом поднялся по лестнице, неся на плече тяжелый водяной кувшин; шаркая сандалиями, стал обходить corredor, наливая в каждую цветочную кадку кварту-другую воды. Дойдя до угла напротив Сюзан, снял колпак с клетки попугая, и тот, словно его ударило током, завопил: Enrique, mi alma! [120] Enrique, mi alma! Асенсион полил последнюю кадку, поставил кувшин, взял в углу веник и, подметая corredor, двинулся прочь задом наперед по его дальней стороне.
120
Энрике, душа моя! (исп.).
Во дворе к бладхаундам примкнул белый пудель. Из кухни вышла служанка Соледад и щедро плеснула на камни водой. Собаки расхаживали с мокрыми лапами и лакали воду из лужиц. Потом из другой двери выскочила Энрикета, десятилетняя дочь дона Густаво, и обняла пуделя, крича: Enrique, mi alma! Попугай у нее над головой подхватил убийственно похожим голосом: Enrique, mi alma! Enrique, mi alma! – а затем заговорщически пробормотал: Buenos dias. Buenos dias.
Не
121
Прогулки (исп.).
– Я без ума от того, как пробуждается Каса Валькенхорст, – сказала она.
– Прусская деловитость или испанский порядок? – спросил Оливер. – Кто задает тон, дон Густаво или Эмелита?
– Конечно, Эмелита! Она абсолютно безупречная домоправительница. Отдала себя в рабство этому немцу – потому только, что он дал обет безбрачия, когда его жена умерла. Он так гордится этим обетом, но без Эмелиты не смог бы его исполнять.
– Мне казалось, ты считаешь его чрезвычайно учтивым.
– Он проявляет учтивость и смотрит на себя при этом. С восхищением.
– Могу переселиться с тобой обратно в отель.
– Только попробуй! Я в восторге от Эмелиты. Такие лица бывают только у людей, посвятивших себя другим. Она напоминает мне Бесси. И какая домоправительница, боже ты мой! Она показывала мне вчера бельевую. Десятки, десятки и десятки льняных простынь, наволочек и чехлов для валиков вот как этот, ткань грубая, как парусина, но от многих стирок стала словно бархат. Полки и полки всего. Будь я сама подлинная домохозяйка, я бы встала на колени. Это святилище.
– Ты бы видела, какая у них седельная! Там музейные вещи. На каждом седле столько серебра, что лошадь и пяти миль не одолеет, умается.
– Вот эта часть мне не нравится, – сказала Сюзан и села на кровать. – Слишком напоказ. И эти их трензели с лопатками, и эти большие жестокие шпоры. Но дом – другое дело, тут все изящно и цивилизованно. И по утрам они просыпаются от колоколов.
Оливер зевал и размягченно улыбался.
– Когда синдикат лапу на здешние дела наложит, – сказал он, – у нас будут свои порядки. Все по гудку. Будем начальствовать, как Ларри Кендалл. Сплошные гудки, никаких сиест, пульке покупать только в лавке компании.
– Ты заставляешь меня желать, чтобы рудник оказался никчемным. Как все выглядит? О чем ты так поздно разговаривал? С кем?
– Отвечаю по порядку. На бумаге и по образцам все выглядит как надо. Некто Крепс спустился туда полгода назад, исследовал разлом и считает, что знает, куда пошла жила, когда она истощилась у испанцев. Валькенхорст и Гутьеррес, руководствуясь его картой, вырыли шахту. От меня ждут, чтобы я сказал, попали они в жилу или нет. Вопрос номер два: я об этом и разговаривал, о руднике. Вопрос номер три: с доном Густаво, с доном Педро Гутьерресом и с нашим заклятым врагом Симпсоном.