Угол покоя
Шрифт:
– И Прайси. Как он, кстати?
Оливер тем временем вытянул лезвие своего ножа и стал счищать с ладони мозоль. Теперь он поднял на Сюзан глаза, оставив голову опущенной, – посмотрел на нее поверх полумесяцев глазного белка таким взглядом – извиняющимся, стыдливым, злым, смущенным, – что она испугалась.
– Прайси нет, он уехал.
– Уехал? Куда?
– В Англию.
– Они его позвали?
– Нет. Я его отправил.
От слез, которые бессильно выступили у нее на глазах, он стал расплываться в своей выцветшей синей рубашке и синих тесных хлопковых брюках.
– Как
– Почему? – Он сидел, выпятив челюсть. Сложил со щелчком нож, выпрямил ногу, чтобы засунуть его в тугой карман джинсов. – Почему, – повторил он, думая. Снова поднял глаза – в зрачках холодная ярость. Все, что было в его лице мягкого и добродушного, ожесточилось, сделалось грубым. – Почему! – сказал он в третий раз. – Потому что мы не могли за ним смотреть. Потому что он мешал.
Он передернул плечами и сжал губы – казалось, выражение ее лица бесит его. Она глядела на него сквозь слезы.
– Если хочешь спросить, – сказал он, – почему мы не брали его с собой на рудник, то отвечу: брали. Он вспомнил, он дрожал как собака, он перепугался до смерти. Я пробовал брать его с собой, когда ехал куда-нибудь верхом, но он меня задерживал. Фрэнк попытался поселить его обратно в их лачугу, насобирал для него книг, где только можно. Казалось бы, для Прайси самое оно, но Фрэнк возвращался, а его нет, и приходилось искать его по всему Ледвиллу. Один раз в тюрьме нашелся – куда еще может Ледвилл определить такого, кто не в состоянии за собой смотреть? Он к нам хотел все это время. Я ему говорю: Олли болен, у Сюзан дел выше головы, места для тебя нет, тебе надо жить с Фрэнком. И где, по-твоему, я его находил – не однажды, три или четыре раза? Он прятался около нас, чуть повыше, за отхожим местом моего родича Уорда, просто болтался там, как дворняжка, ждал куска, который ему за дверь выбросят. – Он смахнул что-то несуществующее с тугих колен джинсов. – Думаешь, мне приятно было отправить его домой?
– Нет. Конечно, нет. – Она ничего не могла поделать со слезами бессилия, которые натекали и натекали ей в глаза. Они просачивались сквозь ресницы, сбегали по щекам, она их не вытирала. – Это просто… он же такой беспомощный. Будто котенка в мешок и к речке. Как он мог дорогу перенести?
– Фрэнк отвез его в Денвер, посадил на “Санта-Фе” и заплатил проводнику, чтобы присматривал за ним до Нью-Йорка. А я телеграфировал синдикату, чтобы кто-нибудь его встретил и посадил на пароход, а его отцу передал по кабелю, чтобы встретил его в Саутгемптоне.
– Жалко, что ты мне не сказал, я бы хоть попрощалась с ним.
Холодный бешеный взгляд коснулся ее, задержался на секунду, перешел на окно.
– Я не думал, что тебе нужно еще и это.
– О, понимаю. Ты проявил заботу. Как… Когда Фрэнк прощался с ним в Денвере, как это было? Что Прайси сказал?
– Плакал, – ответил Оливер.
Он не хотел на нее смотреть – продолжал упрямо глядеть в окно. Она перевела взгляд мокрых глаз в ту же сторону. За окном сухой склон холма вспыхивал от слез и летнего солнца, свет играл на беспокойных листьях осин, трещали и прыгали кузнечики. В лесочке повторяла и повторяла свое “у-у”
Бесконечные гортанные причитания горлицы были обо всех, кому не повезло, обо всех невинных и неумелых, ее с Оливером не исключая, которые забрели в это суровое место и потерпели неудачу.
Словно прочтя ее мысли, Оливер сказал:
– Он так и так был лишний. Даже если бы его не избили, у него не вышло бы тут ничего.
– Все равно, – сказала она. – Все равно! Не будь синдикат таким бессердечным, он бы как-нибудь ему помог. А он никак не помог, да? Кто оплатил ему дорогу?
– Я.
– И тебе не возместят.
– Тебе не безразлично?
– Безразлично. Но я ненавижу этот бездушный рудник, всех его хозяев, которым ничего не угрожает в тысячах миль отсюда, которым не важно, что люди гибнут или становятся калеками, лишь бы шли дивиденды.
– Они, кстати, не идут.
– И поделом этим черствым людям. Черствым и боязливым. Ты не хочешь выйти из игры?
Из него вырвался короткий смешок. Он посмотрел сначала в окно, потом на свои руки словно в поисках чего-то, за что уцепиться взглядом.
– Начать с того – Фрэнку будет хуже некуда. Он десять лет готов тут торчать без оплаты и каждый день перестреливаться с этими людьми картечью, лишь бы не дать им выиграть.
– Ты о Фрэнке сейчас или о себе?
– Ладно, согласен, – сказал он. – Нежных чувств я к ним не питаю. И не люблю проигрывать.
– Тебе нужен отдых, вот что тебе нужно.
– И тебе.
– И Олли. Нам всем. Нехорошо тут было, Оливер. Хелен правду сказала. Здесь и трава не растет, и кошки не могут жить, и куры не несутся. Зря мы думали, что можно устроить себе дом на этой горе. Надо уезжать.
Он опять вытащил нож и стал копаться в своей мозолистой ладони. Между его большим и указательным пальцем она увидела желтое ороговевшее утолщение. Не имея денег, чтобы нанять рабочих, Оливер, Фрэнк и Джек Хилл ковырялись в породе, как заурядные рудокопы, в надежде добраться до чего-то такого, что убедит Нью-Йорк вложить деньги и взять на себя обязательство. Осторожно, не глядя на нее, он спросил:
– Как ты посмотришь на Мексику?
– Как я посмотрю? – переспросила она с подозрением. – А что? Ты получил предложение?
– Не совсем. Но, думаю, могу получить.
– И где это? Опять на какой-нибудь горе, как Ледвилл или Потоси?
Она увидела, как он нахмурил лоб. Он отвел глаза от окна и поглядел на нее ровным взглядом. Голова была поднята, поэтому зрачки не касались верхних век и под ними не было этих зловещих белых полумесяцев.
– Сю, – сказал он, – это моя профессия.
Она раскаялась. Ведь не хотела язвить.
– Я знаю. Скажи мне.
– Письмо мне пришло – неделю, две назад, не помню. Синдикат поставил крест на “Аделаиде” до окончания тяжбы. Нам просто сидеть тут и ждать. У них между тем есть опцион на один рудник в штате Мичоакан. И они спрашивают: может быть, раз такое дело, я его обследую?