Угловая комната
Шрифт:
Отец родился в семьдесят первом, я – спустя двадцать лет. Отец родился в деревне из тридцати домов, я – в роддоме на Варварке. Отец родился при Советах, я – при Ельцине. Ничего общего.
(Зачем бабушка уехала в деревню – отдельная история: расскажу при случае.)
Что было до девяносто четвертого – не по мню. Судя по рассказам, нищета: даже отопление отключали за неуплату – мама пеленала меня прямо в коляске, чтобы я не околел. После девяносто четвертого и вплоть до нулевых – одно единственное воспоминание об отце: мне пять, он уже год живет
– Пойдем?
И мы пошли. Он был без шапки – я свою тоже снял, спрятал в карман. Он купил мне самосвал – дешевый, из желтой пластмассы, одно колесо посажено глубже других. Зашли к Нине, съели оладьи – самой Нины не было. Еще погуляли, вернулись в ломбард. Мама увидела, что я без шапки, сказала отцу, что он – идиот, что у меня – менингит, что самосвал – китайское дерьмо. Отец ушел, но вечером позвонил – мама позвала меня к телефону.
– Что у тебя? – спросил отец. – Менингит?
Менингита я в себе не чувствовал.
– Вот видишь, – сказал отец. – Не слушай ее. И про самосвал не слушай.
И после паузы:
– Я тебе другой самосвал подарю. Или… что хочешь?
Я подумал и ответил:
– Паровоз.
Никакого паровоза я не хотел: он както сам пришел на ум – вслед за самосвалом.
– Значит, паровоз подарю, – пообещал отец.
Мама не помнит ни самосвала, ни паровоза – я, кажется, заранее знал, что никакого паровоза не будет, и ничего ей не сказал. А может, и вправду не было всех этих самосваловпаровозов, всё – выдумки: нужно ведь чтото помнить об отце. Как бы то ни было, через восемнадцать лет я сочинил такой вот текст:
Сколько раз собирался писать об отце – не хватало времени. Порой увижу гденибудь лист бумаги, сразу представлю абзацдругой – думаю, как бы сберечь до вечера. Возвращаюсь домой поздно; засыпаю в мечтах о том, как завтра напишу о прогулке восемнадцатилетней давности или о паровозе, который отец обещал подарить на день рождения. И снова вечер – и снова пустота: перед сном имеем отсутствие рассказа – дырку от рассказа, если угодно. Что, если не может существовать мой рассказ об отце, как не существовало отца в моей жизни? Что если желание иметь отца рождает желание писать о нем, но никогда не родит самого рассказа?
Я показал текст Серёже. Серёжа сказал:
– Про паровоз сфальшивил.
– Какая разница, – ответил я, – на день рождения или просто так.
Серёжа выпучился – я вспомнил, что про паровоз никогда не рассказывал. Рассказал. Серёжа замотал головой:
– Я не об этом. Пускай обещал – но такой он банальный, этот паровоз. Замени хоть на пирамидку, – и зачемто собрал фигуру из пальцев: на левый средний набросил колечко из правых – большого и указательного.
– Пирамидку, – повторил я за Серёжей. – Очень свежо.
Пирамидкой
Исчезнуть почти за четверть века до звонка: здрасьте, завотделения, умер.
В третий раз пропищал будильник. Я наконец встал, пошел в душ. Попользовал мамины дезодорант и зубную щетку. Вернувшись в комнату, снова почувствовал уксус, крикнул:
– Мама!
Мама чемто шуршала в зале. Вошла – в неглаженом синем платье, в нелепо выглядывающих изпод платья брюках: видимо, думала, что надеть. Я спросил:
– Уксусом воняет, или кажется?
– Не кажется, – сказала мама. – Я плесень травила.
– Плесень?
– Вон там. Весна была сырой – весь угол почернел.
– Как так почернел?
– Я не сразу увидела: там вешалка стояла. Я рубашки Сёмины доставала, смотрю – на чехле чернота какаято. А там и угол заметила.
– И ты его уксусом?
– Ну да, содой и уксусом. Надышалась – две ночи голова болела. Говорили, не бери угловую квартиру, – но тогда и выбиратьто не из чего было…
Нужно было какнибудь свернуть ее историю. Я подумал сказать, что уже полдевятого, но мама сама глянула на часы и заторопилась:
– Не представляю, чего надеть, а еще гладиться нужно, – и ушла.
Я нашел на гуглкарте банкомат, оделся. Надел инязовскую футболку, поглядел на Фарикову – кислотносалатовую. Сразу мысли – отмахнулся. Свернул джемпер в рюкзак, проверил бумажник и паспорт. Выскреб осколки керамики, зачемто сложил горсткой у пирамидки. Обулся, вышел.
Обнаружил, что к сорока пяти тысячам на счету добавился процент – пятьсот пятьдесят рублей. Пятьсот пятьдесят тоже снял – на проезд: наличных у меня вечно впритык, я решительно живу в эпоху эпплпэя, еще неведомую «Пассажиравтотрансу». В автобусе обнаружил эсэмэску: напоминаем, что четырнадцатого числа с вашего счета спишется абонентская плата за тариф и подключенные услуги, и ежемесячные подпис ки, и еще чтото там. Хотел положить деньги на телефон, полез было в приложение. Выехали на мост – интернет отвалился. Ну, потом.
Вышел на набережной, чтобы пересесть на другой автобус. Начал накрапывать дождь, бронзовый Ленин снова выставил ладонь под капли. Пока ждал, вспомнил про метро: открыли или нет? – так и не спросил. Погуглил: откроют в День города, то есть завтра. Раньше День города был в сентябре, но лет пять назад решили праздновать заодно с Днем России – дефицит салюта, наверное. И вот: ложкари, ансамбль нацгвардии, какие то «Гусилебеди». Прочитал еще, что всех гостей и жителей города поздравит и порадует своим творчеством Егор Крид, – искренне соболезнуем.