Ударный рефлекс
Шрифт:
– А потом этот маньяк ушел, но пообещал вернуться...
Отправив капитана оформлять протокол опознания, Юрий Александрович пригласил третьего и последнего человека – официанта из кафе у фуникулера, работавшего вечером двадцать второго апреля.
– Итак, – с привычными интонациями начал Патрикеев, – узнаете ли вы кого-нибудь из этих троих...
Илья понимал, что он тонет и что никто не подаст ему руку помощи. Обстоятельства складывались против него: отсутствие алиби, внешнее сходство с разыскиваемым, найденный при обыске
К тому же менты даже не собирались проверять его слова о пропавших Оксане и Диме Ковалевых. Для них он уже был маньяком и расчленителем. Корнилову не верил никто, и он не находил нужных слов, чтобы доказать свою правоту.
Вот и теперь, сидя напротив следователя из симферопольской прокуратуры, Илья в который уже раз излагал свою версию. Лицо его, изуродованное ссадинами и кровоподтеками, не выражало ни раскаяния, ни страха перед будущим; упрямство и вызов читались в его глазах.
– ...а когда вернулся в кафе – ни Оксаны, ни Димы Ковалева уже не было, – закончил Корнилов.
– Где же вы были? – устало поинтересовался Патрикеев.
– На набережной.
– Это может кто-нибудь подтвердить?
– Да откуда! Ведь у меня в этом городе ни одного знакомого. Да и машины у меня нету.
– Машину для такого дела можно было и угнать, а потом на место поставить. А что вы на это скажете? – Достав из сейфа боевой нож, следователь издали показал его Корнилову.
– Ну, мой это нож, – не стал врать Илья. – И я уже сказал, откуда он у меня.
– Естественно. Коль при обыске-то у вас нашли... Потерпевшая Круглова тоже опознала его как ваш. Что скажете?
– Такой нож, наверное, не в одном экземпляре делали. У нас в ВДВ у всех офицеров были такие. А этот мне на память о погибшем взводном достался.
– Знаю, знаю, – энергично перебил Патрикеев. – «В десанте служили мы крылатом, а там нельзя не быть орлом...» Неужели вам еще непонятно, что показаний свидетельницы Кругловой, свидетеля Никанорова и имеющегося у нас этого вещдока вполне достаточно, чтобы закончить производство дела? Я ведь вам по-хорошему предлагаю: покайтесь, снимите грех с души... И нам поможете.
– Мне не в чем каяться, – Корнилов упрямо мотнул головой. – А главное, не перед кем.
– Да-а-а? Тогда взгляните.
Перед Ильей легла фотография девушки. Корнилов с трудом сфокусировал взгляд; изображение двоилось, троилось в его глазах... Лицо Оксаны, такое знакомое и родное, выглядело на снимке отрешенным и безжизненным, будто чужим. Спутанные волосы, заострившийся носик, щеки и лоб, изрезанные чем-то острым, ссадина на шее, фиолетовый кровоподтек на скуле...
– Она жива? – Голос Ильи предательски задрожал, и Патрикеев, отметивший изменение интонации, истолковал это по-своему.
– Жива. Точней сказать – выжила...
– Что с ней?
– Обнаружена обнаженной в районе поселка Васильевка, в трех километрах от Ялты, на теле многочисленные колото-резаные раны. Потеряла много крови, несколько переломов и вывихов, тяжелая черепно-мозговая травма,
Руки Ильи затряслись. Слова собеседника оглушили его, словно удар кузнечного молота. Сидя с открытым ртом, он даже не понимал, что делать – то ли радоваться, что Оксана, пусть и искалечена, но все же жива, или скорбеть о том, что с ней произошло...
– Жива... – прошептал он обессиленно. – Жива-а-а...
– Жива, жива, – спокойно подтвердил Юрий Александрович. – Ладно, мы отвлеклись. Итак: свидетель Никаноров, видевший вас накануне в кафе, тоже опознал вас. Он утверждает, что вы угрожали этой девушке, приставали к ней, скандалили и хулиганили... Что потом вы куда-то ушли, но обещали вернуться. Что девушка наверняка испугалась и покинула заведение. Официант из того же кафе тоже показал, что видел вас вместе. По его словам, незадолго до закрытия кафе вы, будучи в возбужденном состоянии...
До Ильи наконец дошло, в чем его обвиняют.
Как ни был взволнован и возмущен Корнилов, он понял: это – переломный, ключевой момент в беседе. Ведь чудовищное стечение обстоятельств и впрямь позволяет следователю подозревать его в невозможном, и если Илья не сумеет убедить его в своей непричастности, дело приобретет совсем скверный оборот...
Рассказ Ильи прозвучал довольно связно. Он не упустил ничего – ни того, что служил вместе с братом невесты срочную в ВДВ на Кавказе, ни того, что уже подал с Оксаной заявление в ЗАГС, ни даже того, что на следующий день после пропажи невесты и ее брата сам ходил в кафе у фуникулера, справлялся о них.
– От меня она ребенка ждала, от меня! – втолковывал Илья следователю. – Экспертизу какую-нибудь сделайте, в конце-то концов, если Оксана до сих пор в себя не пришла! Запросите ЗАГС в моем родном городе – мы-то с ней еще три недели назад заявление подали! Да у меня свидетелей сто человек! И позвоните моим корешам, они вам через Интернет фотографию сбросят, где мы с Ксюхой вместе! Это я вам должен объяснять? Вас что, на юрфаках ваших ничему не учили?
Патрикеев никак не реагировал на возмущенные восклицания подследственного – он только тщательно стенографировал рассказ Ильи. Конечно, улики, особенно теперь, после опознания Корнилова ливадийской Катей, выглядели в его глазах неоспоримыми – но только по формальным признакам. Однако непосредственность этого молодого человека и особенно его слова о свидетелях и ЗАГСе, да еще какой-то неустановленный следствием «инвалид», которого он постоянно вспоминал, не позволяли опытному следаку окончательно уверовать в его вину.
– Вы говорите, что первый труп был найден пятнадцатого апреля? – надрывался Корнилов. – Но ведь мы сюда лишь двадцатого прибыли! И пятнадцатого, и шестнадцатого, и семнадцатого... дома мы были, запрос в Россию сделайте, пусть участковые по всем нашим соседям пройдутся! А о той девушке, которую расчленили и на мусорку завезли, мы сами в газете прочитали... в поезде, когда в Крым ехали! Да что тут говорить – привезите меня к моей невесте! Пусть хоть она скажет! – выдохнул Илья на одном дыхании.