Удар Молнии
Шрифт:
Вооруженные кинулись на крик, началась пальба, женщины и дети мгновенно сбились в кучи, загалдели, будто вспугнутые галки, мотовоз укатил «бронепоезд», и тогда группа бесшумно перескочила железную дорогу. За спиной в небо полетели осветительные ракеты, Бог весть по кому ударили автоматы и пушки БМП. Крестинин дождался Цыганова и повел группу на север. Впереди была еще одна дорога…
И от нее густо ударило огнем, над головами повисли осветительные мины, заставляя вжиматься в землю, — палили по всякой бегущей тени. Наверное, между дорогами были выставлены секреты, наблюдающие за всеми передвижениями,
Такого оборота никто не ожидал, у «Молнии» не было опыта борьбы с подобным «противником» — женщин и детей берегли даже в Африке…
Разведка вернулась лишь через полтора часа и принесла неутешительные вести: на дороге плотно стоят войска, сплошная линия обороны чуть ли не до Грозного, впереди них гражданское население, и если пробиваться, то придется в первую очередь рубить его. Хоть становись и кричи — нет у нас вашего Диктатора! Нет!.. Решили уходить назад, через железную дорогу к Сунже, и попытаться захватить «бронепоезд» либо закрепиться на берегу, изрезанном оврагами. И ждать деда Мазая…
Еще не было пяти, когда группа снова оказалась перед железнодорожной насыпью. И тут вдруг со всех сторон поднялась невообразимая пальба, крики людей, заревели моторы бронетехники и грузовиков. Можно было предположить, что началась операция по прочесыванию, однако войска режима спешно грузились в транспорт, лезли на платформу «бронепоезда», и все это уносилось в сторону Грозного со стрельбой и густым ором. Подхватывая на руки детей, разбегались в разные стороны женщины. Кто-то еще командовал, пытался навести порядок, но буквально через десять минут дороги оказались открытыми во все стороны света.
Крестинин несколько запоздало включил радиоперехват, а достаточно было простого приемника…
Передавали обращение Диктатора в прямом эфире. Он сообщал, что все слухи о его пленении не что иное, как домыслы и провокация оппозиции, чтобы посеять панику и раскол в обществе, что он никуда не выезжал с территории республики и занимался государственными делами. Для пущей убедительности сказанного приглашал мужчин на митинг у президентского дворца, где обещал выступить с речью…
Дед Мазай отыскал пропавших «зайцев» неподалеку от Алханчуртского канала у дороги на Грозный. Сидели на крохотном каменистом островке, а вокруг разливалась грязь неимоверная, в которой тонули грузовики, БТРы и танки. Земля, избитая и изорванная гусеницами, взрытая снарядами, не раз политая кровью, уже напоминала лавовый поток, излившийся из грязевого вулкана. Истерзанная почва, еще недавно способная взращивать нежный персик, нынче взрастила плод горький и загноилась, вспухла, охваченная гангренной чернотой, и реял над нею смрадный дым войны.
Генерал застал Тучкова еще живым, но изо рта уже пахло землей…
— Не умирай, Князь, — просил он, держа холодные руки в своих. — Погоди, вот выберемся отсюда,
— Долго ждать, Дед, — слабо отозвался Тучков. — Когда еще выберемся из такой-то грязи? Лучше я умру по-княжески, в кругу товарищей.
Однако скоро явился бывший начальник штаба Глеб Головеров. Пришел он пешком, безоружный, в старой грязно-бурой полевой форме, расквашенных яловых сапогах и с пластиковой «малямбой», полной дешевой водки. Князь тут же взбодрился, ожил его меркнущий единственный глаз.
— Дед, хоть раз бы сухой закон нарушить, а? — попросил он. — Сделай милость?..
Генерал молча отвинтил колпак с гранаты от подствольника и подставил в общий строй.
Сначала поминали всех павших в Афганистане, в Африке, Южной Америке, Карабахе, Грузии и еще во многих частях света. Потом отдельно за погибшего в водах Сунжи, который лежал упакованным в металлизированный пластик в белой гробнице бронемашины.
А мимо шли войска, будоражили гусеницами землю, делали твердь зыбкой, липучей хлябью. И лица водителей, по-походному торчащие над броней в открытых люках, обращались в глиняные, предсмертные маски Пятнистая и пока живая сила, обнимаясь с «Калашниковым», качалась в грузовиках, пела, свистела, балагурила на разных языках и дула пиво из белых банок, которые потом летели вниз и долго плавали на поверхности грязевого потока, напоминая поплавки расставленных сетей. Это был очередной набег оппозиции на город Грозный, устами солдатскими давно переименованный в город Грязный. Неведомо кем организованный и оплаченный, какой силой двигаемый, набег этот на сей раз был подкреплен танковыми колоннами истинных профессионалов гражданской войны, год назад блестяще расстрелявших Дом Советов.
Потом «Молния» пила просто за живых, пила и пела старые воинские песни, больше казачьи — про реку Терек, про сорок тысяч лошадей, а тем часом над городом Грязным полыхали грозовые зарницы и раскатывался сухой гром. Рано утром на истерзанное хлебное поле приехал трактор с навесным плугом и бороной, развернулся и стал пахать. Ездил взад-вперед, переваливал холодеющую зябкую почву, а она смыкалась тут же без всяких признаков борозд. Мужики позвали механизатора, налили колпак водочки, предупредили:
— Не паши здесь, брат. Это же минное поле. Тот выпил, утерся рукавом.
— Минное-то оно минное, а что жрать станем? Если не пахать?
И снова ушел работать. Через полчаса, где был трактор, вздыбился грязно-огненный столб и пахать стало некому.
Этим же утром стал умирать Тучков. Не хотел даже водки…
— Погоди, как же ты умрешь? — снова взялся уговаривать дед Мазай. — А дочь моя, Катя? Кто же повезет ее в Питер, мост с конями показать?
— Найдется ей князь, — проговорил Тучков. — Свозит…
— Я ее замуж отдам за тебя, только не умирай!
— Отдашь?
— Отдам! Вот тебе рука! Он потискал руку генерала — отпустил…
— Дед… На самом деле я ведь не князь, а так…
— Что — так?
— Да так… Даже не дворянин. Просто однофамилец.
— Подумаешь! Да ты зато воин! Отдам!
— Все, Дед, молчи! — Он сам схватил руку. — Ни слова… А то передумаешь… Я с этим и уйду. Сейчас… Вот и все!
В щелке его глаза на миг вспыхнул свет и медленно угас.