Удар милосердия
Шрифт:
– Следовательно, около шести лет… действительно, наследник увлекся юридической наукой едва ли не отроком. Но потом последовал изрядный перерыв в занятиях. – И что же побудило его возобновить эти штудии?
– Ах, magister doctissime, разве наследник престола будет объяснять мотивы своих действий простому чиновнику, стоящему ненамногим выше жалкого архивариуса?
– Не принижайте себя, советник. Вы – юрист, а следовательно, умеете делать выводы сами.
– Признаюсь, я в некотором затруднении. Хотя, конечно, заключения напрашиваются. Он захотел ознакомится с некоторыми судебными делами, хранящимися в архиве. С делами об убийствах. В том числе с теми, где вина обвиняемых не была доказана… или виновные не найдены.
– Очень, очень любопытно, – спокойное лицо доктора Поссара оживилось, утратило сходство с портретами мраморных
– Возможно… я тоже подумал об этом. Ведь по правде говоря, я тоже занимаюсь чем-то сходным – не сочтите за похвальбу. Отыскиваю прецеденты…
– Но ничего такого в архивах вашего суда он не найдет. Потому что – если мы мыслим об одних и тех же событиях – материалы судебных процессов по преступлениям сходного характера, хранятся в архивах Святых Трибуналов. А к ним ни один представитель светской власти не имеет доступа. Ни кронпринц, ни сам император. А если наследник, по вашим словам, не новичок в вопросах права, он обязан об этом знать. Следовательно, ему нужно что-то другое… или кто-то другой. Не истинный убийца, а тот, кто может сойти за такового.
На протяжении речи доктора Вайфар краснел и бледнел, и обливался потом. Затем, промокнув лоб салфеткой, промолвил:
– Завидую вашей смелости, illustrissime, Я бы ни за что не решился высказаться так так открыто и ясно даже в кругу ближайших друзей… Конечно, после упомянутых вами злосчастных происшествий…
– Преступлений.
– Хорошо, преступлений… меня мучали определенные подозрения…как, наверное, и всех в Тримейне. Но именно потому что эти подозрения испытывают все, я, как юрист, начинаю сомневаться в том, что толпе представляется очевидным. Конечно, я в отличие от вас, никогда не имел дела с ритуальными убийствами…с преступлениями. связанными с черной магией…но для меня ясно, что наследник не это ищет в архивах… кстати, он велел поднять дела не только последних лет, но и весьма давние. Примерно за два десятилетия. Так что тут кроется нечто, мне непонятное… Но что с вами, дражайший учитель?
Лектор, на протяжении дискуссии между Вайфаром и Лозоиком хранивший молчание, сидел, согнувшись в кресле пополам и подпирая ладонями лицо. И непривычно глухо звучал его голос:
– – Простите… мне что-то дурно… я не слышал…
Вайфар вскочил, мячом прокатился по комнате.
– Мой слуга на кухне… сейчас я пошлю его за лекарем!
– Н-не стоит… это…так… – Бенон Битуан с трудом поднял голову. Нижняя губа его отвисла и тряслась. – Я не болен… просто стало душно… надо пойти домой.
– Ты явно нездоров, ученый собрат, – доктор Поссар протянул руку пытавшемуся встать ректору, и тот не сразу смог поймать ее. – И одному тебе нельзя. Стуре проводит тебя до дому.
– Э, нет! – вмешался Вайфар. – Простите, доктор, но от вашего Стуре толку, что от козла молока. Я сам вместе со слугой провожу почтенного ректора. А потом, пожалуй, пойду к себе, покуда светло.
– Не стану спорить. Не забудьте только книгу, из-за которой начался этот спор!
Советник подхватил под локоть ректора, приговаривая «Эк, магнифиценция, как вас колотит…. А говорите, не больны…», с кухни топоча, примчался его слуга, и ученые мужи покинули квартиру при коллегии Григория Великого.
Доктор Лозоик, проводив их, приказал:
– Запри дверь. Уберись и приготовь все что нужно. Сегодня будем работать.
– Работать? – повторил Стуре.
Доктор, казалось, не был раздражен тупостью фамулуса.
– Работать в доме, – с мягкой настойчивостью пояснил он. – Я же сказал – запереть дверь. Выходить не надо.
Стуре подчинился. Пока он запирал замки, убирал со стола, закрывал ставни, за которыми красил небо кармином августовский закат, доктор прошел отдохнуть в спальню. В постель не лег – не желательно размякать, может быть, следовало обдумать услышанное – но чутье подсказывало ему, что это не стоит внимания. Возможно, после… пока же глупейшие беседы об откровениях и пытках задевали его гораздо сильнее, чем еще более глупые поиски убийц в архивах. Подумать только: ректор – защитник откровения! А Вайфар, надо думать, защитник пыток…
«Муки просветляют разум» – так говорят в Святом Трибунале.
Правильно говорят. Они даже не подозревают, насколько правильно.
Что пытки? Пытки – это частность, случайность. Мелочь,
Он закрыл глаза и приступил к духовным упражнениям, с помощью которых монахи достигают сосредоточенности и изучают видения, отравляющие мозг. Он не был монахом… пожалуй, он был больше, чем монах, чем большинство известных ему монахов, ибо зашел дальше их по проложенной ими дороге. Он отогнал видения, отравлявшие мозг. Очистил его. Чистота – ключевое понятие в том, что он и собирался делать. Лишь, словно облако по краю неба, по краю сознания смутно прошли другие видения о холодном каменном городе в далекой стране, где белобрысые люди говорят на чудовищном языке из одних шипящих. Впрочем, hominis litterati [11] владеют там латынью не хуже, чем в иных странах. И на этом языке, всемирном языке ученого братства, ему была высказана истина… нет, не то… истина открылась раньше… но тогда он не знал, что это, и почитал безумием или одержимостью, ниспосланное духами Ада. Между Адом и Раем лежала великая Пустота, – сказал брат Болеслав. Избранным, способным соприкоснуться с ней, открываются знания, недоступные людям обыденным. И многое другое поведал он, многое из того, что узнал от путем кропотливых усилий, теряя зрение над ветхими манускриптами, проводя бессонные ночи в вычислениях, вслушиваясь в бессвязные выкрики в камере пыток и бормотание юродивых. И главным тогда для Лозоика Поссара было вот что: ужасные страдания при выходе в Пустоту для него неотменимы, ибо опыт и знания оставляют в душе неизгладимую печать, и там она превращается в неисцелимую язву . Равно как у для всех, этими качествами обладающими. Поэтому нужен посредник, свободный от опыта и знаний. Чистый. Ребенок. Отрок или девица, не успевшие согрешить. Чистота влечет Пустоту. Посредник выйдет в Пустоту и расскажет хозяину, что ему открылось.
11
Образованные люди ( лат.)
Но прошло немало времени между откровениями брата Болеслава, и первым практическим опытом в Эрде, который Лозоик обогатил плодами собственных исследований. Опыт оказался удачным, и дал основу многим последующим, но, к сожалению с тем материалом нельзя было больше работать.
Лозоик открыл глаза. Воспоминания о том первом опыте… о сведениях, доставленных им, пришло не случайно. Он чувствовал, откуда исходит угроза. Этим и следует сегодня заняться.
Стуре все подготовил как надо. Расставил зеркала и светильники под нужным углом. Убрал все, что могло оказаться на пересечении лучей. И больше ничего не трогал – этого ему не было дозволено. Он уселся на полу в середине получившегося круга, подтянул колени ко лбу и крепко обхватил их руками. Пока доктор Поссар зажигал огни, Стуре не двигался. Не шевельнулся он, и когда доктор Поссар, вынув из ящика стола хрустальный шар, установил его на пюпитре. Лепестки пламени отразились в полированных гранях, в амальгаме зеркал многократно умножились, расцвели огненным садом.
– Стуре, – позвал Лозоик.
Студент медленно выпрямился, и свет бесчисленных огней заполнил его распахнутые глаза.
Профаны считают, будто в зеркалах и гранях кристалла можно увидеть будущее… или прошлое. Пусть думают. На самом деле свечи, зеркала, кристаллы и прочее нужны лишь для того, чтобы погрузить посредника в особое состояние, в котором он может выйти в Пустоту.
– Стуре. Человек из Аль-Хабрии. Ты знаешь, кто он. Где он и чем занят?
Голос Лозоика был сух и ровен, почти лишен вопросительных интонаций.
Стуре вытянул шею. На доктора он не смотрел. Его круглое лицо стало холодным и жестким. Он опустился на четвереньки, откинул голову назад так резко, что хрустнули позвонки. Глаза его закатились и белки с лопнувшими кровяными прожилками смотрели в потолок.
Лозоик бестрепетно наблюдал. Он видел все это не в первый раз, и знал, что дальше может быть хуже.
Стуре вскочил так резко, что непривычный человек непременно бы отшатнулся. Казалось, будто нечто подбросило его с пола и тянет вверх. Возможно, так оно и было. Какое-то время Стуре задержался, подавшись ввысь, а затем как танцор или гимнаст, исполняющий на кончиках пальцев ног сложную фигуру, прогнулся назад, головой коснувшись пола, и повалился набок.