Удар крыла
Шрифт:
– Я, знаете, только что пришла домой. Едва успела переодеться и проглотить сандвич. Керн спросил:
– Неужели вы до сих пор на лыжах бегали? Ведь совершенно темно. Она посмотрела на него в упор, и Керн понял, что поразило его: гланза; они сияли, словно опушенные инеем.
Изабель тихо заскользила по голубиным гласным английской речи:
– Конечно. Было удивительно. Я в темноте носилась по скатам, взлентала с выступов. Прямо в звезды.
– Вы могли убиться, - сказал Керн. Она повторила, пушисто щурясь:
–
В зале трещал и подпевал негритянский оркестр. Цветисто плыли японские фонари. На носках, то быстрыми, то замирающими шагами, прижав ладонь к ее ладони, Керн тесно наступал на Изабель. Шаг - и упиралась в него ее стройная нога, шаг - и она упруго ему уступала. Душистый холод ее волос щекотал ему висок, под ребром правой руки он ощущал гибкие переливы ее оголенной спины. Не дыша, входил он в звуковые провалы, снова скользил с такта на такт... Кругом проплывали напряженные лица угловатых пар, развратно-рассеянные глаза. И тускнлое пение струн перебивалось постукиванием варварских молоточков.
Музыка ускорилась, вздулась, затрещала и смолкла. Все остановинлись, затем захлопали в ладони, требуя продолжения того же танца. Но музыканты решили передохнуть.
Керн, вынув из-за манжеты платок и вытирая лоб, последовал за Изанбель, которая, раскачивая черный веер, пошла к дверям. Они рядом сели на ступеньке широкой лестницы.
Изабель, не глядя на него, сказала:
– Простите... Мне казалось, что я все еще в снегах, в звездах. Я данже не заметила, кто вы и хорошо ли танцуете.
Керн глухо взглянул на нее - и точно: она была погружена в свои сияющие думы, в думы, неведомые ему.
На ступеньке пониже сидел юноша в очень узком жакете и костлявая барышня с родинкой на лопатке. Когда снова запела музыка, юноша прингласил Изабель на бостон. Керну пришлось танцевать с костлявой банрышней. От нее кисловато пахло лавандой. По зале расплелись цветные бумажные ленты, опутывали танцующих. Один из музыкантов налепил себе белые усы, и Керну почему-то стало стыдно за него. Когда танец кончился, он, бросив свою даму, метнулся отыскивать Изабель. Ее нигде не было, ни в буфете, ни на лестнице.
"Кончено. Спать", - кратко подумал Керн.
У себя в комнате, перед тем как лечь, он отвернул занавеску, без мысли поглядел' в ночь. Перед гостиницей на темном снегу лежали отранжения окон. Вдали металлические вершины гор плавали в гробовом сияннии.
Ему показалось, что он заглянул в смерть. Плотно сдвинул складки так, чтобы ни единый ночной луч не втекал в комнату. Но, выключив свет, он с постели заметил, что блестит край стеклянной полочки. Тогда он встал и долго возился у окна, проклиная лунные брызги. Пол был хонлоден, как мрамор.
Когда Керн закрыл глаза, распустив поясок пижамы, под ним потекли скользкие скаты, - и гулко застучало сердце, словно весь день молчало, а теперь воспользовалось тишиной. Ему страшно стало
Керн перевалился на другой бок, - осторожно, - чтобы не лопнула грудь от выпуклых ударов.
Нельзя так дальше, пробормотал он в подушку, с тоской подобрав нонги. Полежал на спине, глядя в потолок, где тускло белели пробившиеся лучи, как ребра.
Когда он опять зажмурился, поплыли перед ним тихие искры, затем прозрачные спирали, которые раскручивались бесконечно. Мелькнули снежные глаза и огненный рот Изабель - и опять искры, спирали. Серднце на миг сжалось в острый комок; раздулось, бухнуло.
"Нельзя так дальше, я с ума схожу. Вместо будущего - черная стенна. Ничего нет".
Ему почудилось, что бумажные ленты скользят у него по лицу. Тонко шуршат и рвутся. И японские фонари текут цветной зыбью в паркете. Он танцует, наступает.
"Только бы вот разжать, распахнуть ее... А затем..." И смерть ему представилась гладким сном, мягким падением. Ни мыслей, ни сердцебиения, ни ломоты.
Лунные ребра на потолке незаметно переменили место. По коридору тихо простучали шаги, где-то щелкнула задвижка, пролетел легкий звоннок - и опять шаги, разные: бормотание шагов, лепет шагов...
"Это, значит, кончился бал", - подумал Керн. Перевернул душную подушку.
Теперь стыла кругом громадная тишина. Только сердце раскачиванлось, тугое и тяжкое. Керн нащупал на ночном столике графин, глотнул из горлышка. Ледяная струйка обожгла шею, ключицу.
Он стал припоминать снотворные средства: вообразил волны, равнонмерно набегающие на берег. Затем пухлых серых овец, медленно перекантывающихся через плетень. Одна овца, вторая, третья...
"А в соседней комнате спит Изабель, - подумал Керн, - спит Изанбель, в желтой пижаме, вероятно. Ей желтое идет. Испанский цвет. Если бы я поскреб ногтем по стене, она бы услышала. Ох, эти перебои..."
Он заснул в ту минуту, когда стал решать про себя, стоит ли зажечь лампу и почитать что-нибудь. На кресле валяется французский роман. Костяной нож скользит, режет страницы. Одну, вторую...
Он проснулся посреди комнаты - проснулся от чувства невыносимонго ужаса. Ужас сшиб его с постели. Приснилось, что стена, у которой стоит кровать, стала медленно на него валиться - и вот он отскочил с судорожным выдохом.
Ощупью Керн стал отыскивать изголовье и, найдя его, тотчас бы занснул опять, если бы не звук, раздавшийся за стеной. Он не сразу понял, откуда звук этот исходит, - и оттого, что он напряг слух, его сознание, которое скользнуло было по склону сна, круто прояснилось. Звук повтонрился: дзынь и густой перелив гитарных струн.