Учитель-психопат
Шрифт:
Молодая географичка выбежала. Оставшиеся вцепились в стул, на котором стоял потенциальный самоубийца.
— Что Вы его держите? — сквозь слезы промямлил Готов. — Думаете, буду из-под ног выбивать? А я и спрыгнуть могу.
Сафронова взяла осуществление операции по спасению жизни человека под личный контроль.
— Господи, Рудольф Вениаминович, что Вы делаете? — строго сказала она. — Слезайте немедленно! Уберите петлю!
— Нет! Все, хватит! — сказал Готов. — Довольно, достаточно, натерпелся! У трупа в кармане будет лежать ключ от квартиры. Денег там
— Нет, нет, подождите. Может, у Вас что-то случилось? Может, чем-нибудь помочь?
Завуч оказалась в полной растерянности. Что говорить в таких случаях? Как поступать? Перед глазами пробегают кадры из американских фильмов, когда кто-нибудь пытается спрыгнуть с небоскреба, а полицейский уговаривает не делать этого. После возникает мысль о том, каково будет душевное состояние при факте, что не удалось спасти человека. Злые взгляды родственников покойного и упреки за спиной: «он еще был жив», «дура, стояла и смотрела», «что за человек, так даже звери не поступают».
В учительскую вбежала Ермакова. Мужчин найти не удалось, зато, как нельзя кстати, попалась школьный психолог Аделаида Васильевна Холодова. Весьма импозантная женщина с ярко накрашенными губами. Черные крашеные волосы и накинутый на плечи цветастый платок делали ее похожей, скорее, на вокзальную цыганку, чем на школьного психолога. Но надменная манера разговаривать и полуаристократические жесты создавали двоякое впечатление.
Холодова провела рукой, показывая всем отойти от Готова, и с видом профессионала, словно каждый день вытаскивает людей из петли, сказала:
— Рудольф Вениаминович, для начала успокойтесь. Сделайте глубокий вдох.
— Сделал, — буркнул Готов и поправил петлю.
— Хорошо. Очень хорошо. Самое главное, не делайте резких движений.
Готов поправил очки и с удивлением посмотрел на психолога. Холодова подошла ближе.
— Ответьте мне всего лишь на один вопрос…
— Какой еще вопрос?
— На один простой вопрос. Вы сегодня завтракали?
— В смысле?
— Пожалуйста, не задавайте вопросы мне. Диалог веду я. Вы ели сегодня утром?
— Ел, — улыбнулся Готов.
— А что Вы ели? — повысив голос на октаву выше, спросила Холодова.
— Пищу, — на октаву понизив, ответил Готов.
Стоящие в стороне педагоги переглянулись. Переложив ответственность в руки компетентного специалиста, они успокоились. Паника сменилась любопытным ожиданием: что будет, если Готов действительно вздернется? Может, стоит позвонить в милицию? Или вызвать скорую? Сделать что-то правильное, по инструкции? Но где эта инструкция? Да вот же профессионал, на своем рабочем месте, так сказать, при исполнении. Психолог велела стоять в сторонке и не вякать. А мы что? Мы ничего… Мы знаем немецкий язык, Бангладеш на карте с закрытыми глазами… Если что, так ведь Холодова там… а взялся за гуж, не говори, что не дюж. Если не знает, что делать, не надо и лезть, сами бы что-нибудь придумали: как-никак педагоги, с людьми работать умеем.
— Поконкретнее. Что именно
— Э-э-э, сейчас вспомню… Яйца жареные, колбаса, батон, биойогурт… Хотел сок яблочный, а потом вспомнил: если с утра выпить сока — к обеду обязательно продрищет. Не стал.
— Вкусный был завтрак? Как, наверно, приятно встать с утра, а на кухне шипит сковородка с аппетитной колбаской, цвета утреннего солнца желтки, свежий батон… Вкуснотища!
— Дерьмо полное! — взвизгнул Готов. — Колбаса «чайная». Я как подумаю, что в колбасу туалетную бумагу добавляют — все наружу лезет. Яичница пригорела, пока брился, а недельным батоном я себе чуть всю пилораму не поломал. Может, это Вы встаете и сковородка шипит, а я сам себе готовлю. Подозреваю, что мужа своего Вы по полной программе обработали, раз он раньше жены встает. Стирает тоже он? И полы моет?
— Рудольф Вениаминович, я не об этом сейчас, — моргала Холодова.
— Об этом! Ой, какая колбаска, как все вкусно… зачем умирать, если в жизни столько радостей? А фруктов к завтраку добавить, м-м-м… Не надо! Слышали! Я уже имел удовольствие сказать, что у меня с утренних фруктов дрищ!
Ермакова хихикнула. Сафронова взглянула на нее с укором.
Холодова растерянно развела руки:
— Раз уж Вы все поняли, слезайте.
— Обожаю психологов! Вот аргументище: если все понимаешь, то и вешаться ни к чему. Вы хоть знаете, почему я здесь стою.
— Нет.
— Вы не психолог, вы шарлатанка. Если б Вы знали…
— Расскажите.
— Я нечеловечески устал.
Готов протер очки, поправил петлю и подергал веревку.
— Крепкая. Выдержит. У Вас еще вопросы, госпожа Холодова?
— Рудольф Вениаминович, Вы, я знаю, нездешний. Давно на родине не были?
В учительской стало зловеще тихо.
— Тихо как… кое-кто рожает сейчас, наверное, — задумчиво сказал Готов. — На родине был недавно. Родители живы-здоровы. Какое это вообще имеет отношение к делу?
— Медленно сосчитайте до десяти и обратно, — попросила Холодова.
— 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 9, 10, 9, 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1… До, ре, ми фа, соль, ля, си, до, до, си, ля, соль, фа, ми, ре, до… Нормально?
— Теперь…
— Я сейчас засну и со стула сбрякаю. Какой Вы, извиняюсь за выражение, психолог. За что Вам только зарплату платят?
Холодова не унималась:
— В чем, по-вашему, смысл жизни.
— Смысл жизни у меня ассоциируется со смертью.
— Вы подумали о ваших будущих детях? О том, что они могут никогда не родиться, если Вы умрете.
— Может, я евнух, откуда Вам знать?
Судорожно тряся ладонью в области гениталий, Готов издал характерный присвист.
Психолог, психуя, крикнула:
— Вешайтесь, валяйте, не буду мешать! Все верно, Вам не стоит жить.
Женщины-педагоги засуетились. Готов сделал несколько прыжков на стуле и чуть не потерял равновесие. Женщины охнули. Напряжение нарастало. Учитель поднес руки к лицу, изображая мусульманскую молитву, и по-католически перекрестился.