Учитель драмы
Шрифт:
– Боже, кто тебе это сказал?
– Мама.
Но разговоры о маме все еще не приветствовались.
– Не надо так делать, – сказал папа. – Если с тобой заговорит незнакомец, просто скажи мне.
Но не только чрезмерная отцовская опека была причиной моего уединения. Я ведь была приезжей, поэтому все равно не знала, где собираются местные дети. На острове ходил рейсовый автобус, но его расписание, кажется, менялось как раз в тот момент, когда я начинала в нем разбираться.
В итоге большую часть времени я просто сидела на диване, переключая каналы или слушая музыку, и старалась игнорировать урчание живота под
Изнывая от одиночества, я стала в красках фантазировать о маминой солонине и сэндвичах с беконом. Потом в своих мечтах я переходила к английскому завтраку – скрэмблу на поджаренных тостах из содового хлеба. Я, как ни странно, вспоминала даже ее рагу со свининой и почками, хотя раньше от одного вида крутило живот.
Приливная тоска по дому уносила меня от мыслей о еде к воспоминаниям о маминых ежедневных домашних ритуалах: как по утрам она ставила чайник, спрашивала, сколько я буду сосисок, и включала «большой свет» на потолочном вентиляторе. Я почти что надеялась, что сейчас поверну голову, и она будет стоять в самом темном углу и скажет что-нибудь, вроде: «Иди поиграй с Клири, пока я мою полы» или «Ты будешь мороженое так или с вафлей?» или «У тебя чашка стоит слишком близко к краю».
Я скучала даже по тому, как она на меня ругалась. Как только остров потерял все очарование новизны, меня начало раздражать, что папа совсем не делает мне замечаний, когда я разношу грязь с улицы по всему дому или выскакиваю под ледяной дождь без плаща. Хоть бы раз что-нибудь сказал, и мне сразу полегчало бы! Что-нибудь в духе маминых причитаний: «Ты себе почки отморозишь, если так пойдешь на улицу». Или спросил бы: «И сколько ты еще собираешься смотреть телевизор?» Или потрепал бы за плечо, одновременно нежно и осуждающе: «Ты такая непутевая. В могилу меня сведешь».
Всякий раз, когда желание вернуться к маме достигало пика, папа приходил домой и разговаривал со мной в той неподражаемой взрослой манере, которая заставляла меня самой себе дивиться: что я, с ума сошла – скучать по маминым покровительственным проповедям о третьем мире?
– Ты когда-нибудь замечала, что девяносто процентов людей поливают грязью тех, с кем работают? – спрашивал он.
– Замечала, – врала я.
– Ну конечно. Все постоянно жалуются: «Не могу поверить, что ее повысили» или «Такой-то такой-то из моего отдела с самого начала меня невзлюбил». Неудивительно, что экономика в заднице. Никто не работает, все собачатся с коллегами!
Я сочувственно цокала языком, потому что понимала: это способ сказать, что он снова просидел весь вечер в пабе и никуда не устроился. Потом я обязательно делала комплимент его «костюму для собеседований»: деловой рубашке с засученными рукавами, как у политика во время кризиса.
– Спасибо, – говорил мне папа, становясь одновременно серьезным и нежным. – Только навсегда запомни: встречают по одежке, а провожают по уму. Будь начеку, никогда не упускай возможности и оставайся энергичной! – Он потянулся за пустым пакетом чипсов. – Давай представим, что я провожу собеседование на должность Главы Отдела Поедателей Чипсов.
– Там ничего нет, – произнесла
Папины глаза светились.
– Неважно! Давай, убеди меня, что ты создана для этой работы.
– Ну…
– Давай! Я видел уже кучу кандидатов. Тебе нужно вбить мне в голову мысль, что ты лучше всех.
– У меня большой опыт поедания чипсов.
– Нет, не то. Когда ты прямо говоришь о своих достоинствах, ты навязываешься. Надо помягче. Относись к каждому человеку так, будто он – это отдельная страна со своей культурой. Нельзя ко всем применять одну и ту же методику.
Когда папе в очередной раз не удалось устроиться на работу, мы переехали к нашей хозяйке, Маргейд, и ее бесхвостым котам, чтобы сэкономить на арендной плате.
С тех пор как мы покинули дом, я ни разу не плакала из-за мамы, но я ревела белугой, когда папа сообщил: «Уже некоторое время мы с Маргейд состоим в определенного рода „отношениях“. И теперь, как выразился бы Филип Ларкин [17] , „пора пустить лодку нашей любви по волнам сурового быта“». Несколько дней подряд я ходила с опухшими от слез глазами и вся в соплях.
17
Филип Артур Ларкин (англ. Philip Arthur Larkin, 1922–1985 гг.) – британский поэт, писатель и музыкальный критик. (Прим. пер.)
Даже будучи ребенком, я понимала, что это просто мера по сокращению расходов, которая никак не связана с романтикой. Мой отец на самом деле не любил Маргейд. Она была морщинистой вдовой, пахнущей мокрой шерстью и копченой рыбой. Ее покойный муж был бухгалтером и зарабатывал на жизнь тем, что помогал многочисленным островитянам, уклоняющимся от налогов. С тех пор как он умер, она в основном пила джин, вышивала на гобеленах мэнские пословицы. Самый устрашающий висел в гостевой комнате, где я спала: «Nee yn irrynys ta cummal ayndiu, soilshean magh ayns nyn mea». Это означало: «Свет правды внутри тебя озаряет всю твою жизнь».
Несмотря ни на что, меня все еще волновало, что из-за этой папиной измены нам будет сложнее вернуться в Ирландию. Что, если мама не сможет простить ему интрижку с другой женщиной? До появления Маргейд я по-детски надеялась, что расставание разожжет в их сердцах новую любовь. Я представляла, как мы втроем воссоединимся в канун Рождества. Фантазии были яркими и детализированными: я почти что видела перед собой рождественский пудинг под взбитыми сливками. Но Маргейд посмела покуситься на святое.
Обычная десятилетняя девочка исчезла, когда мы переехали к Мардж.
В первую очередь я стала выглядеть совсем по-другому. Отец попросил Маргейд подстричь мне волосы. Наблюдая за приземлением моих кудряшек на кухонный линолеум, я готовилась к радикальным изменениям. Когда она подняла зеркальце, я встретилась лицом к лицу с кучерявой Жанной д’Арк. В тот момент я подумала, как же хорошо, что мы не собирались сразу возвращаться в Ирландию. Я ни за что на свете не решилась бы предстать перед мамой со стрижкой «под горшок».