Учитель для канарейки
Шрифт:
— Вы можете выпить это? — мягко спросил я. Она кивнула и сделала глоток.
— Вы спасли мне жизнь, — произнесла она, несколько раз глубоко вздохнув.
— Если так, то я оправдал собственное существование.
Она одарила меня быстрым взглядом и позволила помочь ей подняться на ноги. Внезапно я понял, что становлюсь объектом излишнего любопытства. Однако, как раз в тот момент, когда это любопытство могло стать губительным, всеобщее внимание отвлекло от моей скромной особы эффектное падение Герхардта Хукстабля, потерявшего сознание при виде пореза мисс Адлер.
Леру вздохнул и объявил из ямы, что на сегодня репетиция завершена.
— Откуда вы узнали, что с ножом что-то
— Просто шестое чувство, Бела.
— Но… — начал Понелль.
— Извините, — прервал его я, — я опаздываю на важную встречу.
Было уже около шести, когда меня, наконец, допустили в присутствие новых управляющих директоров Оперы. Надо сказать, Моншармен действительно выглядел, как управляющий директор, он был высок и носил вызывающе характерные бакенбарды и навощенную эспаньолку цвета слоновой кости в память покойного императора. В музыке он не разбирался совершенно и не мог отличить одной ноты от другой. Понелль был совершенно справедлив, когда обозвал директоров оперы идиотами. Ришар, напротив, напоминал бухгалтера, коим он, без сомнения, и являлся, однако как будто имел некоторое представление о репертуаре.
При новых директорах кабинет, на первый взгляд, пребывал все в таком же состоянии хаоса, как и при прежних. Оба джентльмена, уже в вечерних костюмах, энергично разбирались с целой фалангой обезумевших секретарей, занимаясь распределением контрамарок на Маскарад в Опере, долженствовавший состояться через два дня — этот маскарад устраивался ежегодно и являлся событием большого социального значения.
— И ни одна контрамарка еще не доставлена! — воскликнул Моншармен.
— Может, оно и к лучшему, — ворчливым тоном парировал Ришар, — учитывая, кому некоторые из них адресованы! Они, должно быть, свихнулись, — добавил он, имея в виду, как я предположил, Дебьенна и Полиньи, и приподнимая за краешек один конверт, словно тот был заражен некой опасной болезнью. — Вот эта, например, предназначена еврею-банкиру де Райнаху.
— А чем тебе не нравится де Райнах? — спросил Моншармен, перебирая очередную груду конвертов. — У него куча денег.
— Ты что, газет не читаешь? Он замешан в Панамской афере! [50]
Моншармен тотчас же выпрямился.
— И не говори. Вычеркни его тогда.
— Господа! — прокашлялся я, напоминая о своем присутствии.
— Ах да, что у вас, Сигерсон?
— Я должен передать вам предупреждение. От Призрака, — добавил я, надеясь вызвать их интерес.
Барон Жак де Райнах одним из первых поддержал план француза Фердинана де Лессепса по проведению канала через Панамский перешеек. Десять лет спустя это дело завершилось крупнейшим финансовым скандалом XIX века, в это время Холмс как раз находился в Париже. Де Райнах впоследствии покончил с собой.
— Только не это — опять. Дорогой мой, нас уже предупреждали. Собственно, нас просто завалили предупреждениями.
Увидев изумление на моем лице, Ришар пожал плечами и протянул мне записку, написанную знакомым почерком на знакомой бумаге. Она гласила:
Значит, вы решили нарушить условия нашего контракта? Предупреждаю: пощады не будет.
Подписи не было.
— Нашли в кабинете сегодня утром, — пояснил Ришар.
— Здесь тот же почерк и та же бумага, что и в Приложении, — заметил я.
— Так и есть, — согласился Моншармен.
— Это
— Только, что мы все еще являемся жертвами розыгрыша, который уже слишком затянулся, — равнодушно сообщил Ришар.
— Господа, это не розыгрыш, и не Призрак, — начал я. Затем я настоятельно советовал им серьезно отнестись к приложению. В нетерпеливом молчании они выслушали меня, а я рассказал им все, что знал. Так твердо, как только мог, я убеждал их, что с Призраком, кто бы он ни был, и как бы ни назывался, беспечность недопустима, что несколько жизней находятся в опасности. Я настаивал, чтобы они снова приняли на работу мадам Жири и отказались от намерения занять пятую ложу. Но, прежде всего — я умолял их позволить Кристин Дааэ исполнять роль Маргариты в тот вечер. Я подумал, что вопрос денег пока потерпит.
— Произвести замену? — переспросил Моншармен в явном потрясении. Похоже, из всех моих просьб, до его сознания дошла только эта.
— Но подобные замены происходят постоянно! — напомнил я.
— Но ради привидения!..
— Это не привидение, а человек, как я подозреваю, входящий в штат самой Оперы, человек злой и опасный.
Затем я рассказал им о последней выходке Призрака, объяснив, к каким последствиям она едва не привела.
— А кто вы, собственно, такой? — спросил вдруг Моншармен, в явном замешательстве.
— Это полицейский, который играет на скрипке, — напомнил ему Ришар. — Помнишь, что Полиньи нам сказал. Префектура поручила ему расследовать дело умершего рабочего сцены, — добавил он, поскольку Моншармен очевидно так ничего и не понял.
К моему изумлению, Моншармен внезапно расхохотался.
— Друг мой, — Он похлопал меня по плечу, — вы прекрасно сыграли свою роль.
— Мою роль?
— Разумеется! Мы никогда не подумали бы, что вы полицейский, вы для этого слишком хороший скрипач! — он снова засмеялся, в восторге от своего собственного остроумия.
— Но, на самом деле, — добавил он, — как вы сами видите, мы ужасно заняты. — А маркиза де Сен-Эвремон вы не забыли? [51] — спросил он Ришара, вернувшись к более важному, по его мнению, делу.
— Да, посыльный уже отправился к нему.
— Я уверяю вас, господа, это не шутка. Один человек уже мертв, и сама мадемуазель Ирен Адлер едва не погибла в этом самом здании час назад, от бутафорского ножа, клинок которого заело.
— Да, мы уже слышали об этом случае с ножом, — сообщил мне Ришар. — Но кто-то там спас ее. Я всегда говорил: все хорошо, что хорошо кончается.
Эта аристократическая семья была едва не уничтожена во время Террора (1793), однако сохранилась, благодаря представителю побочной ветви, по имени Дарнэй. Один из потомков Дарнэя (женившегося на дочери заключенного в Бастилии и имевшего от нее детей), очевидно, присвоил себе фамильный титул и имя.
— Реквизитор, конечно, будет уволен, — добавил второй директор.
— Неужели вы и вправду думаете, что это несчастный случай?! — взмолился я. — Господа, прошу вас — прежде чем случится непоправимое!
— Как бы там ни было — с нас хватит. Могу вас уверить, что впредь Опера не будет управляться столь небрежно, как было заведено при наших предшественниках, — известил меня Моншармен дружеским, однако твердым тоном. — Мы оценили вашу шутку, mon ami, однако, если грубый юмор подобного простецкого сорта и подойдет Лидвиллу, — он внятно хихикнул на этом слове, — в Париже его не потерпят. А теперь, мы просим нас извинить — у нас еще много дел до вечера, и я не сомневаюсь, вам тоже есть чем заняться.