Училка
Шрифт:
Я сначала держала как будто невзначай Никитоса за руку, чтобы он не стал вскакивать, что-то громко комментировать. Но он как будто и не собирался. Так и сидел, затаив дыхание, только отнял свою руку и сел поудобнее.
Не сразу я заметила мальчика лет двенадцати, который сидел с другой стороны от Никитоса. Светлый, коротко стриженный, с выразительными серыми глазами чуть навыкате, самую малость, как будто удивленными. Никитос поглядывал на мальчика, который сидел и спокойно слушал. Не терпел, не возился, не спал, не играл в телефон, не вздыхал. Рядом с мальчиком был проход. Он пришел на концерт один?
К
В антракте он встал, оказался совсем невысоким, лишь ненамного выше, чем быстро растущий Никитос. На мгновение я встретилась с ним взглядом. Ну да. Почти точно. Удивительно. Почему нет? А где тогда… Я остановила свой собственный вопрос. Не лежал бы у меня в ящике билет и не сидел бы рядом с нами этот мальчик, спокойно, один, как будто он привык к этому (если, конечно, я ничего не придумываю), если бы все в порядке было с женой. Ой, как мне странны эти мысли. Как бы я не хотела примеривать на себя чужие беды, участвовать так или иначе в чьих-то семейных драмах. «А если драмы давно позади?» — подсказал мне опять чей-то голос. Возможно, это просто некая мудрая часть меня, которая обычно разговаривает со мной не словами, а императивами на уровне ощущений: «почему-то не хочется», «отчего-то неприятно», «лучше сделать так, не знаю почему, но лучше».
Мальчик спокойно посмотрел на меня, я улыбнулась. Он, ничуть не удивившись, улыбнулся в ответ. Уже хорошо.
Никитос тоже посмотрел на незнакомца.
— Тебе понравилось? — спросила я мальчика, но ответил Никитос, искренне и горячо:
— Очень, мам! Я, наверно, тоже буду музыкантом!
Настька погладила Никитоса по плечу. Снисходительно? Нет, просто любя.
— Да, мам, зря Никитос не ходит со мной в музыкальную школу!
— Пойдет со следующего года. Позанимаемся летом, сразу во второй класс, чтобы вы вместе учились.
— Да?! — Мои близняшки аж подпрыгнули вместе.
Почему я раньше об этом не думала? Потому что думала неверно. И думала о чем-то другом.
Мальчик дружелюбно на нас смотрел, слушал и никуда не отходил.
— Мой папа дирижировал оркестром, — сказал он, просто и с привычной гордостью.
— Я знаю. Точнее, догадалась, — сказала я. — Ты чем-то на него похож.
— Я тоже Левицкий, — сказал мальчик. — Только не Андрис, а Анжей.
— Андрей? — переспросил Никитос.
— Нет, Анжей.
— Это по-польски Андрей, — объяснила я детям. Я думала, что Никитос ослышался.
— Ну наверно, — согласился мальчик так же легко и весело.
— Мам, да я сразу понял, что Анжей — это Андрей! Это же ежу ясно! Я — Никитос, — солидно представился мой сын и протянул руку.
Ну да, ведь мужчины всегда здороваются за руку. Эта удивительная вежливость, проявление гендерной солидарности
Анжей не засмеялся, руку Никитосу пожал. Приятный ребенок. Еще один Андрей в мою копилку. Это случайно? Так бывает? В мифах народов мира? Да. И мифы отражают глубочайшие и очень странные законы нашего мира. Мой самый любимый человек, после близняшек, брат Андрюшка. И я встречаю Андриса, у которого сын — Анжей, то есть все Андреи, только в разной национальной трактовке. Точнее, Андрис встречает меня. Ведь это не я рвалась починить ему падающий потолок… А там кто его знает, как на самом деле это происходит, и кто к кому рвется, и что думают на этот счет высшие силы, как они переосмысливают наши желания.
Хочется понять? Конечно. Невозможно чувствовать себя бессмысленной, неразумной игрушкой в руках высших, пусть всезнающих и всемогущих, но абсолютно неизвестных тебе сил. Я христианка, но кто точно занимается моей судьбой и как это происходит, мне неизвестно. В закон всемирного хаоса, расширяющегося, как наша Вселенная, я верить не хочу. В Бога, который во всем и везде, мне нравится верить больше. Но тогда неясно, почему в этом Божьем мире столько новых, старых, вечных и зловонных помоек. Чтобы на их фоне ярче сиял свет? Или просто иначе нельзя? А вот я бы не отказалась, например, жить в мире, наполненном светящимися ангелами, прекрасной музыкой и добром. Но я мала, ничтожна и не учитываюсь в великих неизвестных мне Замыслах. А жаль.
— Ты поляк? — удивился Никитос. — Никогда не видел поляков…
— Нет, я латыш. И еще русский, — ответил мальчик. — А мой дедушка был поляком, его звали, как меня.
— Пойдемте, выпьем воды, — предложила я детям, всем троим.
И как-то так естественно получилось, что в буфет мы пошли все вместе.
— Я сразу понял, что буду музыкантом, — объяснял Никитос Анжею. — Вот просто, когда все вышли туда, на сцену, я понял…
— А я учусь в музыкальной школе! — сказала Настька, посверкивая глазами.
— Я тоже, — сказал Анжей.
— На чем ты играешь? — Настька поддерживала разговор на уровне.
— На флейте, — ответил мальчик. — И на скрипке. И еще хочу на балалайке.
— На чем? На балалайке? — засмеялась Настька.
— Почему ты смеешься? — спросил мальчик и сам рассмеялся.
Правда, приятный ребенок.
— Ну не знаю… Разве иностранцы играют на балалайках? — ответила Настька.
Я не вмешивалась в их содержательный разговор, слушала. Думала, что сейчас делает Андрис. Интересно, он курит? В Прибалтике, говорят, многие курят. В Европе — нет, а в Прибалтике никак не бросят. Вряд ли, я не слышала табачного запаха. Лучше бы не курил… Я не слишком далеко захожу в своих размышлениях? Нет, не слишком. В самый раз.
— Ты иностранец? — удивился тем временем Никитос.
— Я — нет, — ответил Анжей. — Ну, не знаю. Я латыш и русский.
— А ты гражданин какой страны? — спросила все же я.
Мальчик неуверенно пожал плечами:
— Наверно, Латвии… Я у папы спрошу.
— А у тебя есть в школе латышский язык?
— Конечно!
— А можешь что-нибудь сказать по-латышски? — попросила Настька.
— Cik tev gadu?
— Ух ты! — сказала Настька.
— Мне — девять, — ответил Никитос.